-- Если тебѣ будетъ пока скучно, Викторъ, можешь поискать тамъ чѣмъ бы заняться, мой милый. И онъ показалъ глазами на бумаги: -- тамъ есть кое-что интересное... Прочти, какъ графу Патенбергу досталось. За что я извиняю этимъ господамъ, прибавилъ онъ, опять мотнувъ глазами на столъ: -- такъ это за то, что нѣмцамъ пощады не даютъ! Терпѣть не могу, какая-то антипатія у меня къ этимъ вѣковымъ заѣдаламъ русскаго человѣка, оговорился онъ.
И слабый, старческій его голосъ даже задрожалъ энергически при этомъ, какъ бываетъ это всегда съ нервными людьми, когда они натыкаются на непріятныя воспоминанія, органически уже вросшія въ ихъ сердце. Илья Борисычъ Забуцкій вообще былъ извѣстенъ и во "вліятельныхъ сферахъ", и въ высшемъ петербургскомъ обществѣ, какъ заклятый врагъ нѣмцевъ и ярый руссофилъ.
Они съ докторомъ вышли.
Тавровъ подошелъ къ столу и развернулъ папку, лежавшую на томъ мѣстѣ, гдѣ занимался графъ. Взглядъ его прямо упалъ на нумеръ одного русскаго заграничнаго журнала, запрещеннаго въ Россіи для публики, но получаемаго графомъ по праву члена высшаго государственнаго учрежденія, въ которомъ онъ числился.
XII.
Тавровы, а черезъ нихъ и Плещеевы, какъ уже отчасти было сказано въ одномъ мѣстѣ, были сродни Ильѣ Борисычу Забуцкому. Викторъ Тавровъ былъ роднымъ племянникомъ, да еще и крестникомъ графа: его мать была родная сестра Забуцкаго. Плещеевы же приходились просто, какъ говорится, десятою водою на киселѣ. Тѣмъ не менѣе, они очень упорно держались за это родство. Впрочемъ, всѣхъ фамилій, приплетавшихъ такъ или иначе графа въ свою родню, насчитывалось на Руси десятками: чѣмъ значительнѣй комета, тѣмъ всегда за ней длиннѣе хвостъ. Если Варвара Михайловна, говоря съ вами, доводила непремѣнно до свѣдѣнія, что "извѣстный цѣлой Россіи графъ Забуцкій" также ея другъ и родственникъ, то это было только изъ тщеславія. Болѣе въ этомъ ничего не было. Таировы же, приходясь старику довольно близкими сродни, имѣли тутъ въ виду кое-что, болѣе существенное. Старикъ былъ богатъ, вдовецъ, дочь почти умирала, сынъ дѣлалъ глупости, былъ въ опалѣ, и отецъ все грозился лишить его наслѣдства; Викторъ Тавровъ, въ такомъ случаѣ, могъ разсчитывать сдѣлаться наслѣдникомъ если не всего, то, по крайней-мѣрѣ, самой лакомой части состоянія графа. Старикъ Тавровъ вообще наблюдалъ, чтобы сынъ и въ Петербургѣ, и въ деревнѣ по возможности чаще бывалъ у дяди, всегда выказывалъ къ нему почтительность, какъ въ "фамильному Аврааму", и тѣмъ не давалъ бы старику права забывать о своемъ долгѣ въ отношеніи ближайшаго племянника. Зачѣмъ бы Викторъ или отецъ на бывали у старика, о чемъ бы ни говорили, а ужь такъ или иначе, прямо или косвенно -- а упомянутъ въ разговорѣ о своей родственной близости съ графомъ. Сергѣй Ивановичъ даже старался поддѣлываться къ старику и другими, невсегда благовидными, способами: тотъ дорогой портретъ въ золотой рамкѣ, что висѣлъ у него въ кабинетѣ надъ диваномъ, былъ портретомъ покойной жены, значитъ, сестры графа, и былъ повѣшенъ этотъ портретъ на такомъ видномъ мѣстѣ, именно съ той норы, какъ здоровье Лизы Забуцкой стало плошать, а сынъ надѣлалъ новыхъ шалостей.
Когда мы давича сказали, говоря о Забуцкомъ, что это былъ кровный баричъ, то мы оговорились, мы сказали: почти. Въ сущности Забуцкій не былъ аристократъ по рожденію. Но онъ не былъ тоже и изъ тѣхъ нерѣдко встрѣчающихся господчиковъ, которые, добравшись ранга IV-го класса, или переваливъ дальше, обзаведясь въ столицѣ каретою, или получивъ право на одинъ-два визита въ годъ, со стороны своего министра, тотчасъ же топорщатся, начинаютъ причислять себя къ "высшим!" и высшему обществу, болѣть ихъ муками и смотрѣть свысока на толпу, оставшуюся позади. Забуцкій былъ по рожденію почти плебей. Тѣмъ, что имѣлъ въ настоящее время, онъ былъ обязанъ почти во всемъ себѣ одному, и тѣмъ не менѣе онъ былъ простъ и неспѣсивъ примѣрнымъ образомъ. Сыну екатерининскаго секундъ-майора, а позднѣе александровскаго бригадира, бѣднаго дворянина, владѣвшаго всего 51-ю душенкою, въ одной изъ поволжскихъ губерній, Забуцкому какимъ-то образомъ въ дѣтствѣ посчастливилось наткнуться на Карамзина, въ одинъ изъ его пріѣздовъ въ провинцію. Онъ былъ имъ замѣченъ, какъ страшно золотушный, достойный потому сожалѣнія, но бойкій и умный мальчикъ, по его протекціи попалъ въ Петербургъ, учился въ одномъ изъ лучшихъ тамъ пансіоновъ и по выходѣ пристроенъ къ какой-то "коллегіи", какъ тогда называлось. На этомъ и кончается покровительство ему судьбы. Дальше онъ все бралъ самъ. Впослѣдствіи, въ славной плеядѣ дѣятелей Сперанскаго, онъ былъ отличенъ мѣткимъ умомъ "поповича", нежаловавшаго вообще "барчатъ" и однакожъ тоже сразу замѣтившаго въ молодомъ человѣкѣ и умъ и способности. Въ свое время поочередно, въ душѣ и адептъ модной г-жи Криднеръ и потихоньку дѣятельный массонъ, членъ библейскаго общества и авторъ какого-то Похвальнаго слова краснорѣчію, и О долгѣ гражданина -- двухъ произведеній, тогда высоко чтившихся между либералами, другъ и сверстникъ многихъ декабристовъ, Забуцкій однакожь умѣлъ какъ-то такъ провести свою ладью, что избѣгъ въ числѣ немногихъ общаго крушенія. Ярко и быстро подымалась его звѣзда. Усидчивый въ трудѣ, усердный безъ особеннаго униженія, съ обширною памятью, бойкій на словѣ и на письмѣ, очень честный, глубоко начитанный, а много потому, что и по французски говорилъ отлично, онъ вскорѣ былъ отличенъ и вверху и сверстники-товарищи, уже давно оставшіеся позади на служебномъ поприщѣ, и степняки-помѣщики, наѣзжавшіе въ Петербургъ, чтобы заложить или вымѣнять своихъ Мишекъ, Васекъ и Ѳедекъ, и знававшіе молодаго администратора еще въ курточкѣ, скоро долніны были окончательно признать, что звѣздѣ ихъ товарища и земляка суждено рано или поздно дойти до зенита, тогда какъ ихней не подняться выше и средней долготы. Самыя видныя мѣста занимались имъ: онъ уже сталъ непремѣннымъ членомъ, часто главнымъ дѣйствующимъ лицомъ, во всякихъ законодательныхъ и административныхъ комиссіяхъ. Да и въ обществѣ онъ умѣлъ какъ-то такъ держаться, что всегда примыкалъ къ самой передовой видной фракціи. Молодой Пушкинъ и Кондратій Рылѣевъ писали къ нему потихоньку либеральныя посланія и слали гимны къ свободѣ; Жуковскій, Дашковъ и литературные "новаторы" того времени считали его своимъ; Каподистрія лично его зналъ, а позже незабвенный Мордвиновъ считалъ его другомъ и пророчилъ ему многое впереди; сверху на него сыпались милости и вниманіе. Съ тою удивительною гибкостью -- да простятъ намъ этотъ упрекъ соотечественники!-- которая позволяетъ русскому человѣку сегодня услужить доброму отцу, а завтра угодить и крутому отчиму, Забуцкій умудрился -- въ свободолюбивый вѣкъ Сперанскихъ и Карамзиныхъ быть либераломъ, съумѣлъ, не потерявъ реноме либеральнѣйшаго и честнѣйшаго человѣка, пригодиться для крутаго времени слѣдующихъ тридцати лѣтъ, а въ наши свѣтлые дни явился снова и прогрессистомъ и радикальнѣйшимъ реформаторомъ.
Разъ только, въ половинѣ тридцатыхъ годовъ, звѣзда его, до сихъ поръ свѣтившаяся такъ ярко, смигнула на мгновеніе. Былъ онъ тогда молодымъ сенаторомъ. Послали на ревизію. Отчетъ, представленный имъ, былъ блестящъ по полнотѣ содержаніи, мѣткости и многочисленности замѣченныхъ погрѣшностей. Его прочли съ любопытствомъ, но нахмурились зато, что позволилъ себѣ въ одномъ мѣстѣ коснуться крѣпостнаго права и коснуться отрицательнымъ образомъ. Это не входило въ программу его обязанностей, такъ-какъ вопросъ былъ общегосударственный, да и время, какъ уже знаетъ читатель, было крутое,-- нахмурились и послали либерала засѣдать въ московскіе департаменты, эти еще недавніе архивы человѣческой древности, на вратахъ которыхъ существовало всегда дантовское: оставь надежду навсегда, то-есть порусски: тутъ тебѣ, братъ, и могилка. (Вотъ въ это-то время Тавровъ и женился на младшей сестрѣ Забуцкаго). Дѣло казалось проиграннымъ окончательно. Однако, ничего. Черезъ годъ взяли опять въ Петербургъ, ибо увидѣли, что въ своемъ родѣ это незамѣнимый человѣкъ, да и въ Петербургѣ онъ уже сталъ непремѣннымъ членомъ и любимцемъ всего лучшаго общества. Вскорѣ онъ женился на извѣстной въ свое время богачкѣ, княгинѣ Дарьѣ Никитишнѣ Водициной -- и передъ нимъ раскрылись двери самыхъ разборчивыхъ и чопорныхъ аристократическихъ гостиныхъ.
И хорошо ему теперь живется. Теперь онъ жалованный графъ, нетолько членъ, но и козырный тузъ въ томъ высшемъ учрежденіи, гдѣ засѣдаетъ. Титуловъ его и всякихъ орденовъ и не перечтешь. Всякій разъ, когда его нужно наградить, не вдругъ придумаютъ, что ему еще дать: все уже имѣетъ. Порученія его всегда самыя почетныя, видныя; его даже разъ съ дипломатическимъ порученіемъ посылали къ кому-то, не то къ турецкому султану, не то къ папѣ римскому. Не знаю, право, навѣрно къ кому именно, по вѣрно то, что къ одной изъ этихъ двухъ крайностей человѣческой нелѣпицы. Домъ его теперь полная чаша. У него собирается самый высшій петербургскій свѣтъ, не тотъ вѣтреный, служилый fine fleur, который недавно такъ мастерски былъ описанъ нашимъ "несравненнымъ" художникомъ, а extra-fiue fleur, состоящій изъ благотворительныхъ, часто "свѣтлѣйшихъ" старушекъ-фрейлинъ, ихъ внуковъ, блестящихъ офицеровъ бѣлофуражниковъ, все непремѣнно съ громкими титулами, да ворчливыхъ старичковъ, оставленныхъ позади быстрымъ ходомъ событій новаго времени, на словахъ поддакивающихъ прогрессу, а въ душѣ клянущихъ и этотъ прогрессъ и эту эманципацію и всѣ эти нововведенія и все вздыхающихъ и шепчущихъ о счастьѣ былыхъ временъ. Но и не одни эти лица у него бываютъ. Этихъ онъ только терпитъ. Иностранные туристы и посланники считаютъ за честь быть ему представленными; посовѣтоваться съ нимъ въ дѣлахъ находятъ необходимымъ самоновѣйшіе либералы-администраторы; прочитать ему новую монографію и выслушать его мнѣніе добиваются старѣйшіе изъ русскихъ академиковъ. Онъ членъ всевозможныхъ ученыхъ собраній и нѣкія ученыя общества считаютъ за честь собираться иногда подъ его почетнымъ предсѣдательствомъ. У него есть замѣчательные мемуары, назначенные къ опубликованію послѣ его смерти. Говорятъ, они должны очень хорошо охарактеризовать общество и правительство трехъ послѣднихъ царствованіи, въ теченіе которыхъ онъ дѣйствовалъ. Извѣстно, что онъ и отличный богословъ: теологическіе споры, напримѣръ, тюбингенской школы протестантскихъ богослововъ ему извѣстны доподлинно. Одинъ извѣстный русскій архипастырь и витія переписывается съ нимъ и шлетъ ему всегда со своими молитвами и благословеніями и тетради своихъ проповѣдей на просмотръ. Это не мѣшаетъ однакожь графу вмѣстѣ со старушками вѣрить немного въ спиритизмъ и Аллана Кардека, а съ современнымъ литераторомъ, у себя на вечерѣ, съ уваженіемъ отзываться объ ученой эрудиціи сочиненія Штрауса и соглашаться, что Ренанъ многое позаимствовалъ у этого талантливаго нѣмца. Ляйэлль своими изысканіями, по его мнѣнію, "поколебалъ до основанія тьму старыхъ предразсудковъ"; новѣйшая теорія дарвинизма, несмотря на свою новизну, ему также извѣстна, какъ и вамъ, любознательный читатель; а біологическіе труды младшаго Жоффруа Сентъ-Иллера онъ признаетъ за "подвиги человѣческаго ума". Въ то же время, всякое воскресенье его можно встрѣтить въ одной домашней, аристократической церкви усердно молящимся, а дочь мнойе дни въ году просиживаетъ за вышиваньемъ то ковриковъ, то ленты къ лампадкѣ, то поручей для священническаго облаченія той же аристократической церкви, или для своей -- деревенской, выстроенной тоже благочестіемъ графа.
Но напрасно онъ такъ горячо молится. За нимъ и то вѣрно нѣтъ тяжкихъ прегрѣшеній, да если они и есть, то вѣроятно уже давно ему прощены на небѣ за его простое, негордое поведеніе въ отношеніи къ низшимъ, за десятки вспомоществованій, которыя онъ, незримо для всѣхъ, расточаетъ ежегодно на бѣдныхъ, за тѣхъ трехъ сиротъ, которыхъ онъ, потихоньку даже отъ своихъ домашнихъ, воспитываетъ на свой счетъ въ одномъ заведеніи, за лечебницу, которая имъ же выстроена для своихъ и окрестныхъ крестьянъ въ деревнѣ, за ихъ опрятныя избы, которыя онъ же научилъ ихъ строить, за легкую барщину и за дочь-пріемыша, которую онъ любитъ, какъ свое собственное дитя. (Вѣдь всѣ знаютъ, что это не его дочь, а только усыновленная имъ внука одного несчастнаго товарища-декабриста, умершаго въ Сибири). Но особенно много ему простится за то, что онъ такъ честно, такъ благородно велъ себя въ роковомъ присутствіи того учрежденія, гдѣ засѣдалъ, когда тамъ окончательно рѣшался вопросъ нашихъ крѣпостныхъ. Весь проникнувшись правотою идеи, которую всегда защищалъ, напрягая всѣ остатки своихъ слабыхъ, старческихъ силишекъ, задыхаясь отъ волненія и со слезами на глазахъ говорилъ онъ въ теченіе цѣлыхъ четырехъ часовъ, отстаивая непреложность права освобождаемыхъ на землю и доказывая невозможность для власти долѣе медлить и колебаться въ такомъ вопросѣ. Ну, и говорилъ онъ, по сознанію всѣхъ, блестяще, жгуче, юношески страстно, почти до обморока. За него была небольшая, по просвѣщеннѣйшая часть собранія; противъ -- цѣлая клика жадныхъ, застарѣлыхъ эгоистовъ. Все, говорятъ, при этомъ было забыто этими послѣдними: приличіе, сановная и родовая гордость, важность мѣста и даже святость минуты. Съ пѣной у рта и чуть не поднимая кулаки, нападали они на графа и его сторонниковъ, выбиваясь изъ силъ, чтобы по крайней-мѣрѣ, хоть парализировать чѣмъ-нибудь готовившееся воскресеніе несчастныхъ, хоть что-нибудь еще выторговать. За это мало, если ему снова отпустятся грѣхи всей жизни, или что ему на другой день сдѣлало визитъ все, что было честнаго и благороднаго въ высшемъ обществѣ Петербурга,-- за это можно было бы даже и канонизировать.