И вотъ теперь, довольный успѣхомъ дѣла, которому сочувствовать впервые научилось его сердце еще въ средѣ массонства двадцатыхъ годовъ, спокойный за будущее и только омрачаемый несчастьемъ съ любимой дочерью -- живетъ онъ у себя въ деревнѣ, отчасти отдыхая и самъ тѣлесно, ухаживая за больною и готовясь устроивать бытъ своихъ крестьянъ на новый ладъ.
XIII.
Между тѣмъ, графъ и докторъ давно уже были у больной: темень, почти полусумракъ отъ спущенныхъ шторъ, духота, кислый запахъ лекарствъ...
На высокой желѣзной кровати, выдвинутой посреди комнаты, лежала больная... Какое-то равнодушіе уже свѣтилось во всей ея фигурѣ, во всякомъ движеніи. Она взглянула на вошедшихъ, съ минуту слушала ихъ, отвѣтила слабымъ голосомъ на то, о чемъ спросили, и опять отвернула голову и закрыла глаза... Но что-то покорное и доброе виднѣлось во всѣхъ этихъ простыхъ, ровныхъ и смуглыхъ чертахъ лица. Разсыпавшіяся по подушкѣ пряди черныхъ богатыхъ волосъ, выбившихся изъ-подъ чепчика, дѣлали ее даже интересною въ эту минуту: цыганское, дикое, сильное виднѣлось. Только сыпь въ нѣкоторыхъ мѣстахъ лица портила... Повременамъ она кашляла...
Доктора стояли по бокамъ... Маркинсонъ держалъ больную за руку и считалъ пульсъ: пульсъ лихорадочный: -- что за дьявольщина? и сыпи эти на лицѣ? Онъ со вниманіемъ пересчиталъ въ третій разъ меморій петербургскихъ "знаменитостей".
Обслѣдовали тщательно грудь больной сначала просто руками.
-- Воспаленіе въ легкихъ есть и но моему, но атрофированія -- ни малѣйшего, замѣтилъ Маркинсонъ нѣмцу доктору полатыни: -- и кости широкія... сложеніе сильное... Съ такою грудью только бы жить, барыня, объявилъ уже порусски Маркинсонъ больной, замѣтивъ, что она смотритъ на него. (Онъ любилъ съ аристократами и съ женщинами нарочно обращаться иногда мужиковато).
Маркинсонъ спросилъ графскаго доктора, какъ онъ объясняетъ эти сыпи на лицѣ. Тотъ сказалъ. Маркинсонъ прямо расхохотался
Маркинсонъ былъ въ самомъ дѣлѣ хорошій докторъ. Онъ не могъ не замѣтить сразу же, что кашель и боли въ груди являлись теперь только остатками той же простуды, о которой разсказывалъ ему уже графъ. Сыпь подсказывала что-то другое, серьёзности чего графскій докторъ нетолько повидимому не понималъ, но о существованіи чего онъ, кажется, и не догадывался. Маркинсонъ тѣмъ болѣе находилъ это опаснымъ, что комплекція больной въ сущности была лимфатическая -- сильная, страстная. Если не принять тотчасъ же мѣръ, то реагированіе застоявшейся крови, уже начавшее проявляться сыпями, повсемѣстнымъ развитіемъ жара и, можетъ, даже самымъ воспаленіемъ легкихъ, шибко и гибельно могло бы подѣйствовать на весь организмъ, а въ частности дѣйствительно могло кинуться на. грудь уже серьёзнымъ образомъ.
Графъ стоялъ облокотившись на изголовье больной и съ безпокойствомъ слѣдилъ за каждымъ выраженіемъ лица говорившихъ. Онъ почти ничего не понималъ изъ того, о чемъ они говорили, также какъ и больнаа, но все-таки смекнулъ, что они въ чемъ-то съ самаго начала не согласились. Маркинсонъ говорилъ, по обыкновенію, энергически и отчаянно жестикулировалъ. Взялись за стетоскопъ. Снова заворочали больную, снова стучали, и опять Маркинсонъ при каждомъ ударѣ молотка взглядывалъ на противника, какъ-бы спрашивая глазами: слышите? Осматривали они руки больной, открывали плечи, сняли чулки и ноги посмотрѣли... Когда нѣмецъ что-нибудь начиналъ говорить, показывая на грудь, Маркинсонъ энергически шлепалъ руками, сердился и все указывалъ сыпи на лицѣ. Возраженія нѣмца все, однакожъ, замѣтно слабѣли, дѣлались рѣже -- графъ это видѣлъ -- нѣмецъ только тыкалъ Маркинсону подъ носъ меморіи, а тотъ трясъ головою, какъ-бы говоря, что онъ не согласенъ.