Кошинъ даже принялъ это на свой счетъ.
Толя же до перваго часу не ложился, и все ходилъ взволнованный по комнатѣ, погладывая попрежнему съ текущими слюнками на дверь, откуда снизу свѣтился огонекъ у доктора. (Это докторъ оканчивалъ свою записку, надъ которою трудился всѣ эти дни). Толѣ все хотѣлось войти къ доктору и онъ все не рѣшался...
Наконецъ, безконечное шаганіе обратило вниманіе Маркинсона и онъ выглянулъ въ дверь, передъ тѣмъ, какъ совсѣмъ уже готовился лечь въ постель.
Толя подошелъ къ нему... Тотъ удивленно посмотрѣлъ на безпокойное лицо молодого графа.
-- Я... я въ отчаянномъ положеніи, задыхаясь, выговорилъ Толя: -- я... я окруженъ аристократами... Маркинсонъ чуть не фыркнулъ -- такъ это было неожиданно, некстати, и глупо.
-- Покойной ночи, графъ, сказалъ онъ и затворилъ дверь у него подъ носомъ.
-- Я васъ глубоко уважаю, добавилъ-было поспѣшно Толя, но Маркинсонъ этого ужь не слышалъ.
У юноши даже лицо вытянулось, даже слезы выступили.
Утромъ докторъ уѣхалъ изъ Петровскаго, отправивъ записку, которую писалъ всѣ эти дни, въ частную медицинскую газету, издававшуюся въ губернскомъ городѣ.
Такъ въ Петровскомъ и осталась по немъ слава, что хорошій человѣкъ, но... "большой идеалистъ".