"Судьба жестоко и справедливо наказала меня: двое сыновей, самые нѣжные ко мнѣ, рано сошли въ могилу; Джозефъ пропалъ безъ вѣсти; Михаилъ знать меня не хотѣлъ. Однажды, за два года до своей смерти, онъ вызвалъ меня въ себѣ и всѣми силами, повидимому, старался загладить прошлое. Въ то время онъ уже значительно нажился, но на такомъ дѣлѣ, которому я не сочувствовалъ. Онъ былъ, такъ-сказать, барышникомъ: перепродавалъ гуртомъ скотъ, покупалъ и съ большими барышами продавалъ участки земли. Когда онъ умеръ,-- будь я помоложе,-- я, вѣроятно, хоть немного утѣшился бы возможностью пожить безбѣдно; но на старости лѣтъ мнѣ, человѣку усталому и одинокому, богатство было только излишнею обузой. Я ни въ чемъ не измѣнилъ ни своей одеждѣ, ни образу жизни и началъ-было уже подумывать о томъ, чтобы пожертвовать весь капиталъ какому-нибудь благотворительному или учебному учрежденію; но вдругъ вспомнилъ, что у Джозефа былъ ребенокъ, по всей вѣроятности, оставленный въ Лондонѣ... Остальное вы знаете.
"Теперь моя сердечная мечта, дѣлъ всего, что я до силъ поръ дѣлалъ для этого ребенка, для моей Дженни, это -- сдѣлать изъ нея искреннюю, убѣжденную утѣшительницу несчастныхъ и угнетенныхъ.
"А силою собственнаго тяжкаго опыта, цѣной своей жизни, своего личнаго счастья, я пришелъ къ убѣжденію, что истинную помощь подать бѣдняку, понять его нужды и стремленія можетъ только человѣкъ, вышедшій изъ народа и самъ выстрадавшій, вынесшій на своихъ плечахъ тѣ же невзгоды и лишенія, которыя терпитъ весь рабочій людъ, вся наша "меньшая братія".
"Я задумалъ сдѣлать изъ Дженни такого именно человѣка, такую труженицу и работницу, которая на дѣлѣ была бы знакома со всѣми потребностями рабочихъ классовъ... На это м-ръ Персиваль, которому я открылся, возражаетъ, что она выйдетъ замужъ и мужъ ея можетъ погубить все дѣло, но если найдется человѣкъ единомыслящій и самъ настроенный на такой идеальный ладъ...
-- И найдется, Богъ милостивъ!-- возразилъ я ему.
-- А, Сидней? Вѣдь найдется?-- заключилъ старикъ, просвѣтленнымъ взглядомъ слѣдя за выраженіемъ лица своего слушателя.
-- О, да! Если Дженни сочтетъ меня достойнымъ быть ея мужемъ.
-- Я былъ въ васъ увѣренъ, Сидней,-- ликовалъ Снаудонъ: -- какъ теперь увѣренъ въ самой Дженни! Бѣдное дитя! она и не подозрѣваетъ, что почти всѣ эти три года была для меня предметомъ самой ужасной нравственной пытки! Я пристально всматривался въ каждое ея движеніе, каждый ея взглядъ, каждое проявленіе въ ней тѣхъ чувствъ, которыя считалъ необходимыми для выполненія задачи, которая для меня уже невыполнима по старости лѣтъ. Но я умеръ бы спокойно, если бы могъ быть увѣренъ, что мое дѣло въ надежныхъ рукахъ. Остановка только въ томъ, чтобы сообщить объ этомъ Дженни, но Персиваль не совѣтуетъ:-- онъ находитъ, что она еще слишкомъ молода...
-- И въ самомъ дѣлѣ, къ чему спѣшить, если уже все складывается по вашему желанію? Значитъ, мое чутье вѣрно подсказало мнѣ, что лучше отложить и мое объясненіе еще на годъ.
-- Что же, можетъ быть, оно и въ самомъ дѣлѣ такъ лучше будетъ?-- задумчиво промолвилъ Снаудонъ.-- Я не очень вѣрю въ опытность и цѣлесообразность помощи всякихъ дамъ-благотворительницъ, но вотъ м-ръ Персиваль знаетъ одну такую, которая дѣйствительно является труженицей и подвижницей на пользу и счастье обездоленнаго и сираго люда. Это нѣкая миссъ Лантъ, которой онъ уже не разъ передавалъ отъ меня небольшія суммы для симпатичныхъ мнѣ цѣлей. Она, кажется, дѣйствительно такая прекрасная особа, какою Персиваль ее считаетъ, и знакомство съ нею можетъ принести Дженни существенную пользу; но сначала надо, чтобы Дженни ознакомилась съ моими намѣреніями. И вотъ еще что меня смущаетъ: я не знаю, будетъ ли въ этомъ дѣлѣ сынъ мой Джозефъ мнѣ подспорьемъ или помѣхой? Дѣлать нечего, надо ждать и присматриваться къ нему, надо постараться узнать его поближе!