Старикъ задумался; но не надолго.
-- Я не разочаровался, дорогая,-- серьезно проговорилъ онъ.-- Я самъ уже виноватъ, если принимаю твою ласку не такъ, какъ бы это мнѣ слѣдовало. Сейчасъ мнѣ надобно идти по дѣлу; но къ обѣду я все-таки вернусь. Можетъ быть, мы тогда опять съ тобою потолкуемъ.
За послѣднее время старикъ Снаудонъ всегда говорилъ внучкѣ, куда и зачѣмъ идетъ; но сегодня онъ какъ бы лишилъ ее своего довѣрія, и это еще грустнѣе настроило ея думы.
Опять вокругъ нея все рушится, тускнѣетъ; жизнь опять становится тяжелымъ, подневольнымъ игомъ... какъ "тогда"... Бѣдная Дженни старалась себя увѣрить, что она сама же въ этомъ виновата: зачѣмъ она такъ скоро поддается постыдному, непростительному малодушію?
Когда дѣдъ вернулся, она употребила всѣ свои старанія, чтобы не выказывать ему ни своей горести, ни своей лѣни или утомленія. Обѣдъ прошелъ въ молчаніи. Когда дѣдъ поднимался изъ-за стола, Дженни бросилось въ глаза, что онъ держится нетвердо, двигается неувѣренно: машинально тряся головою, онъ брался за нее руками, какъ бы провѣряя, дѣйствительно ли она кружится? Внучка подошла къ нему, но не посмѣла сказать ни слова.
-- Я пойду къ себѣ, наверхъ!-- сказалъ онъ, слегка вздыхая.
-- Можно придти и почитать тебѣ?
-- Нѣтъ; погоди немного. Пойди лучше, пройдись, пока еще стоитъ хорошая погода.
Онъ вышелъ нетвердыми шагами и, придя къ себѣ, усѣлся въ свое обычное кресло, въ которомъ сиживалъ столько лѣтъ.
Вотъ тутъ же, подлѣ, та самая скамеечка, на которой у его ногъ, бывало, ютилась Дженни, еще съ тѣхъ самыхъ поръ, какъ переѣхала сюда чуть-живой, молчаливой, запуганной дѣвочкой по тринадцатому году... Вотъ стулъ -- тотъ самый, на которомъ сиживалъ Сидней, горячо бесѣдуя, съ нимъ и увлекаясь ихъ общими мечтами... На все теперь легла печать безмолвія и грусти. Надежды и мечты, все рухнуло на вѣки!