XXVIIІ.-- Сынъ и наслѣдникъ.
-- И неужели ты рѣшился ихъ оставить тамъ, однѣхъ?-- воскликнула Клемъ, какъ только очутилась въ экипажѣ, рядомъ со своимъ благовѣрнымъ.
-- Надѣюсь, я самъ знаю, что дѣлаю!-- возразилъ тотъ такимъ тономъ, который долженъ былъ дать ей мысль о томъ, что завѣщаніе у него въ карманѣ.
Вернувшись домой, онъ поспѣшилъ въ короткой и оффиціальной запискѣ сообщить нотаріусу о кончинѣ его довѣрителя, а затѣмъ объявилъ женѣ:
-- Я ухожу.
-- И я съ тобой!
-- Ну, ужъ это извините!..-- вспылилъ Джозефъ:-- да знаешь, ли ты, дура набитая, что еслибы я захотѣлъ, я, все равно, могъ бы сбѣжать хоть сію минуту,-- да такъ, что ты бы меня не поймала? Что же ты, намѣрена ходить за мною по пятамъ всѣ девять дней подъ-рядъ?.. Нѣтъ, ты останешься сидѣть дома, пока я не вернусь; а вернусь я къ десяти часамъ. Ну, поняла?
Клемъ разъяренно посмотрѣла на него, но промолчала. Съ его рѣшимостью бороться она не могла, и потому осталась дома. Четверть часа спустя, она настрочила цѣлое посланіе и сама пошла опустить его въ почтовый ящикъ...
Оно гласило нижеслѣдующее:
"Милая мама!