-- То-есть, она въ этомъ невольно виновата. Но что у нихъ за несчастная семья!
-- Правда, она не умѣетъ водворить въ домѣ порядокъ,-- согласилась Дженни,-- и даже какъ-будто не можетъ понять, когда я объясняю, какимъ образомъ это можно сдѣлать.
-- Въ томъ-то и корень зла! Ну, разсудите, Дженни: какую она получила подготовку въ жизни? Гдѣ и чему она могла научиться? Допустимъ худщее,-- что Пенни стала бы вдругъ слѣдовать примѣру своей матери; кто же рѣшится ее осудить? Не можемъ же мы требовать какихъ-то чудесъ! Самое большее, чего можно для нея желать, это чтобы Пеннилофъ вела себя прилично, но этого далеко еще недостаточно для того, чтобы привязать къ дому такого господина, какъ нашъ Бобъ. Не знаю даже, удалось ли бы это какой другой женщинѣ; но Пенни...
-- Постойте! Я сама съ нимъ поговорю,-- перебила Дженни.
-- И поговорите! На это еще скорѣе есть надежда, чѣмъ на мои слова. Бобъ, къ сожалѣнію, человѣкъ слишкомъ самолюбивый; онъ недуренъ собой, неглупъ и поэтому высокаго мнѣнія о себѣ. Положимъ, ему нечего было такъ рано жениться; онъ и теперь еще почти мальчишка... А что, вы не слыхали: ходитъ онъ къ отцу?
-- Не знаю,-- опустивъ глаза, отвѣчала Дженни.
-- А ему не мѣшало бы поберечь такого отца, лучше котораго, кажется, нѣтъ ни у кого на свѣтѣ!
Дженни молча подняла на него глаза, какъ-будто собираясь что-то спросить; но ей отвѣтомъ служили серьезность и задумчивость, написанныя на лицѣ Сиднея. И Дженни промолчала: очевидно, они подумали оба объ одномъ и томъ же -- о Кларѣ и о тяжкомъ горѣ, которое она причинила отцу. Какъ разъ о ней-то и хотѣлось бы Сиднею больше всего поговорить съ милой дѣвушкой, все больше и больше привлекавшей къ себѣ его вниманіе; но свое малодушіе онъ самъ передъ собой оправдывалъ, во-первыхъ, неизвѣстностью, что именно она знаетъ изъ исторіи Клары и его отношеній къ ней; и во-вторыхъ, убѣждалъ себя, что Дженни еще слишкомъ молода для того, чтобы съ нею говорить о такомъ предметѣ; время еще не ушло и чѣмъ позже, тѣмъ удобнѣе и проще можетъ состояться это объясненіе, которое онъ, Сидней, все-таки считалъ необходимымъ.
Сдѣлавъ усиліе надъ собой, онъ поборолъ волненіе, вызванное еще свѣжими воспоминаніями, и перевелъ разговоръ на безобидную и вполнѣ невинную тему воспоминаній о былыхъ прогулкахъ и лѣтнихъ удовольствіяхъ, которыя ему и Дженни были одинаково пріятны и дороги...
Четверти и половины одного, другого часа не шли, а летѣли незамѣтно для обоихъ собесѣдниковъ; оба беззаботно болтали и смѣялись...