И "томитъ его тоскою однообразный жизни шумъ", гнететъ жизни "мышья бѣготня". Облачное небо, бѣгутъ барашки зовущихъ впечатлѣній, но "бьется со сломанными крыльями, вспорхнетъ сильно и упадетъ", больно зацѣпляясь за нарядныя платья, шампанское, пеструю мишуру повседневной барской жизни. "У насъ обѣдъ огромный съ шампанскимъ. Таня наряжена. Пояса пятирублевые на всѣхъ дѣтяхъ. Обѣдаютъ, а уже телѣга ѣдетъ на пикникъ, промежду мужицкихъ телѣгъ, везущихъ измученный рабочій народъ".
Волнующейся, волнистой линіей бѣгутъ унылые дни, а все нѣтъ лучше: "Самаринъ съ улыбочкой: "надо ихъ вѣшать". Хотѣлъ смолчать и не знать его, хотѣлъ вытолкать въ шею. Высказался. "Государство". Да мнѣ все равно, въ какія игрушки вы играете, только чтобы изъ игры ала не было" (запись 15-го мая 1881 г.), а 28 мая: "Цѣлый день Фетъ"...
29 мая. "Разговоръ съ Фетомъ и женой. Христіанское ученіе неисполнимо, такъ оно глупость? Нѣтъ, но не исполнимо. Да вы пробовали его исполнять? Нѣтъ, но не исполнимо". А онъ самъ "пробуетъ" и "не такъ выходитъ", "не то" и становится врагомъ домашнимъ изъ-за этого "не то". Какъ раньше, обезсиливъ въ попыткахъ войти въ церковь, споткнулся тамъ объ разное и ушибся... Послѣ бесѣды съ однимъ духовнымъ лицомъ, съ сердцемъ отписалъ отказъ свой въ краткой "Исповѣди". "Я все понялъ. Я ищу вѣры, жизни, а они ищутъ наилучшаго средства исполненія передъ людьми извѣстныхъ человѣческихъ обязанностей". " Я " ищу, а "они" не ищутъ. " Я " хочу, а " они ",-- Фетъ и С. А.,-- не хотятъ, говорятъ -- " неисполнимо ". "Иго Мое благо и бремя легко", а Толстому вотъ дышать нечемъ, "бремя" давитъ и онъ досадуетъ, раздражается на "нихъ".
Мы съ Вами знаемъ, что на Олимпѣ люди жили, просто греки увеличенные до размѣра боговъ и богинь. Здѣсь и бога нѣтъ, а явственно человѣкъ, большущій, большущій, огромный, непомѣрно -- сильный... Но ощущеніе "своего", нашего -- поразительное. Какъ въ кинематографѣ покажутъ вдругъ человѣчью ступню съ гору, изумишься, за то въ величинѣ съ гору -- видишь всѣ неладности, нескладности въ размѣрѣ горы-же. Толстой давно сталъ для насъ чѣмъ-то совсѣмъ "вн ѣ насъ", какимъ-то большимъ, большимъ человѣкомъ, почти нечеловѣческаго размѣра, сверхличнымъ, природнымъ. Громадная, прекрасная въ гигантски-сильныхъ очертаніяхъ своихъ человѣчья глыба, но совсѣмъ не въ человѣческихъ размѣрахъ; человѣческая глыба, нависшая надъ нами, хотя изъ "нашей же " плоти и крови. Пусть когда-то были люди -- богатыри десяти-саженнаго роста и жили по тысячѣ лѣтъ, но если бы среди насъ, за пашу жизнь, явился такой, что въ храмѣ Христа Спасителя въ Москвѣ не уставился..... вотъ это -- Толстой. А между тѣмъ, Толстой болѣе чѣмъ кто-либо отъ плоти и крови нашей. Увеличьте то и это, что но песчинкамъ, по крупинкамъ въ насъ, въ отцахъ и дѣтяхъ нашихъ, и вотъ Толстой. Величина до ужаса большая, почти до потери способности увеличивать, слагать, множить и возводить въ степень, но все это только математика, безконечно большое "Мы", болѣе чѣмъ кто-либо изъ другихъ великихъ людей. Чтобы не далеко за примѣромъ: какъ не увеличивайте "наше", не выйдетъ Достоевскаго, нечего и говорить не выйдетъ Франциска Ассизскаго или Амвросія Оптинскаго, а Толстой выйдетъ, но непомѣрнымъ увеличеніемъ, неисчислимой величиной такъ поднимется въ высь, въ чужь, въ природу, что на него приходится смотрѣть... ну вотъ такъ, какъ дѣти глядятъ на звѣрей (замѣчательно это ихъ въ звѣринцѣ видѣть: дѣтей смотрящихъ на звѣрей, дѣтей и звѣрей вмѣстѣ), какъ-то слишкомъ глядятъ. Такъ на Толстого смотрѣли на улицахъ, въ домахъ, такъ смотрѣть многіе ѣздили въ Ясную Поляну. Когда-то одинъ студентъ разсказывалъ мнѣ съ трепетомъ, какъ онъ видѣлъ Толстого... въ Сандуновскихъ баняхъ. Смотрятъ всѣ, какъ ребенокъ смотритъ на бегемота: у, какой! Смотритъ, ничего не понимая или все понимая, одно и то же, потому что оба -- одно, одной самости животной, природной, потому-что оба слишкомъ живутъ, слишкомъ живы въ одной стихіи, другъ черезъ друга неизъяснимо подлинные, и только размѣровъ не постигаютъ: маленькій звѣрь большого, а большой маленькаго... И какъ не жилъ Толстой подъ стекляннымъ колпакомъ, у всѣхъ на виду, какъ не много писалъ о себѣ, показывалъ, проявлялъ, себя,-- понимается онъ только черезъ такое ребячье наше на него глядѣнье, а иначе всегда останется подъ стекломъ и, притрагиваясь, почувствуешь холодъ стекла, безжизненность пониманія, мертвенность изученія: живого тепла не прощупаешь. И только изнутри увидишь этого большого человѣка нечеловѣческихъ размѣровъ растерявшимся, подавленнымъ грузностью собственныхъ переживаній.
Сколько уже разъ сказалъ Толстой и написалъ: "нашелъ", "обрѣлъ", "понялъ", и не находитъ мѣста себѣ, мѣста не находитъ, душа мятется, мечется. Отсюда и поѣздки эти, въ Кіевъ. Оптину пустынь и т. п., но ищетъ не въ этихъ мѣстахъ, а болѣе около нихъ, въ случайныхъ встрѣчахъ на пути, въ отдѣльныхъ прикосновеніяхъ, болящихъ, по притягивающихъ, зовущимъ новыхъ трепетомъ и заставляющихъ по новому вздрагивать усталую душу. Замѣтками о встрѣчахъ, болѣе всего съ людьми простыми, полны страницы дневника этихъ лѣтъ. Читать ихъ -- удивительное ощущеніе, словно смотришь на Л. Н., ловишь безпокойныя движенія разметавшейся души заболѣвшаго большою болью великана, ощущаешь тревогу этой души и видишь узоры, что ложатся отъ міра на сѣтчатку глаза. Объять ихъ -- дѣло невозможное. Подведу имъ маленькій итогъ записью отъ 22 августа того же 1881 г. "Тургеневъ -- канканъ {Біографъ поясняетъ: "22 авг. Л. Н--ча посѣтилъ Тургеневъ. который увлекшись общимъ безшабашнымъ веселіемъ собравшейся молодежи. къ удивленію всѣхъ, протанцовалъ въ залѣ парижскій канканъ".}; грустно. Встрѣча на пути народа радостная".
Тургеневъ -- канканъ, это символъ разложенія того, что по сю сторону кризиса, а вотъ живая радость,-- какъ славно пахнуло ей въ "осунувшееся лицо" Льва Н--ча -- это радость о томъ, что открывается по ту сторону "дома", обѣщающая встрѣча на новой дорогѣ, нить спасенья, только бы тянуть, да тянуть за нее, что есть силъ. "Исповѣдь" хорошо разсказываетъ о томъ, какъ жизнь простыхъ людей своимъ непреложнымъ смысломъ спасла Л. Н. отъ гибели. "Сближался я съ народомъ, слушая сужденія его о жизни и вѣрѣ, и я все больше и больше понималъ истину. То же было со мною при чтеньи Четьи Минеи и Прологовъ: это стало любимымъ моимъ чтеньемъ. Исключая чудеса, смотря на нихъ, какъ на фабулу, выражающую мысль, чтенье это открывало мнѣ смыслъ жизни. Тамъ были житія Макарія великаго, Іосафа царевича (исторія Будды), тамъ были слова Іоанна Златоуста, слова о путникѣ въ колодцѣ, о монахѣ, нашедшемъ золото, о Петрѣ мытарѣ; тамъ -- исторія мучениковъ, всѣхъ заявлявшихъ одно, что смерть не исключаетъ жизни; тамъ -- исторія о спасшихся безграмотныхъ, глупыхъ и не знающихъ ничего объ ученіяхъ церкви". И хотя потомъ Толстой отошелъ отъ религіи народа, создавая "свое" евангеліе, "свою" вѣру, "свое" Толстовское спасеніе и "свой" Толстовскій крестъ, но жизнь народа продолжала оставаться для него всей правдой и звала къ себѣ, притягивала до ссоры съ собой, съ своими, и обезцѣнивала, обезсмысливала жизнь своихъ близкихъ, своего родного гнѣзда. Создавалась характерная для всѣхъ міровыхъ опростителей, обманчиво-завлекательная перспектива вчужѣ своей "народной правды". "Далекое", "не мое", чуждое, мужицкое, народное "ты" -- слѣпило и его зоркій, пытливый взглядъ. И "тамъ" примирялся съ фактомъ того, чѣмъ возмущался "зд ѣ сь". Завлекался фикціей спасенія "туда", отъ того, что "зд ѣ сь", фикціей -- не только потому, что не могъ уйти "туда", "къ нимъ", не унося съ собой "зд ѣ шняго", "своего", не перенося въ "ты" немножечко отъ "я", а потому еще, что "тамошнее", прекрасное въ душѣ, народное "ты" также нуждается въ спасеніи, какъ и свое здѣшнее устало личное "я". Спасаться приходится не оттуда сюда, не отсюда туда, но и здѣсь, и тамъ, потому-что и тамъ, какъ здѣсь, тоже самое:-- разница количественная. Толстому же, въ увлеченіяхъ его, она, эта разница -- качественной казалась и порождала, и питала въ душѣ его стародавнюю иллюзію спасенія народомъ, томленіе о жизни простыхъ людей, какъ о зовущей дали, обѣщающей глуби. И чѣмъ дальше, недосягаемѣе эта жизнь, тѣмъ обманчивѣе перспектива, заманчивѣе иллюзія, острѣе тоска и больнѣе боль оставаться собой самимъ. Но было знаніе, было чутье народной жизни, была живая радость видѣть и любить, замѣчать и понимать вотъ "того" и вотъ "этого", это и то, все въ особенности, какъ оно есть; былъ глазъ художника, зоркій до красокъ, тѣней и оттѣнковъ, любящій, любовно сострадающій. Все это давало пищу "иллюзіи". Слишкомъ отъ народнаго корня Л. Толстой, русскій, полевой, деревенскій, барски-крестьянскій, роскошно-простой, народно-большой. Потому, быть можетъ, не раскрылъ, не разскорлупилъ этого, какъ многаго. Да и здорово было ему все это, хорошо освѣжало, бодрило. Софья Андреевна по-настоящему это видѣла. "Теперь онъ (Л. Н.),-- пишетъ она о мужѣ въ моментъ тяжелой для обоихъ жизни, какъ она сложилась съ переѣздомъ ихъ въ Москву (14-го октября 1881 г.),-- наладился заниматься во флигелѣ, гдѣ онъ нанялъ себѣ двѣ маленькія, тихія комнатки за 6 руб. въ мѣсяцъ, потомъ уходитъ на Дѣвичье Поле, переѣзжаетъ рѣку на Воробьевы. горы и тамъ пилитъ и колетъ дрова съ мужиками. Ему это и здорово и весело ".
"Маленькія тихія комнатки за 6 р.", "пилитъ дрова съ мужиками", уйдетъ пѣшкомъ съ Хамовниковъ на Воробьевы горы, да еще Москву-рѣку переѣдетъ, это "здоровое и веселое" для Льва Николаевича всегда, всегда ему нужное -- подъ разной "идеологіей" продѣлывается имъ всю жизнь, и "до" и "посл ѣ " кризиса, и въ самый, самый кризисъ. Онъ здѣсь и вправду съ народомъ запросто, простонароднѣе, ближе къ правдѣ, къ воздуху, къ землѣ. Здѣсь, подъ открытымъ небомъ, натуральнѣе, безмятежнѣе. И, конечно, все это не та паутина, что "Тургеневъ -- канканъ", "пояса въ 5 рублей", "пикники, гости", " свой 6ытъ", "свои комнаты"свои д ѣ ла". Вотъ идетъ Л. Н. въ "Оитину пустынь", и, объятый путевымъ міромъ, пишетъ съ дороги женѣ. "Главное, новое чувство -- это сознавать себя передъ собою и передъ другими только тѣмъ, что я есмь, а не тѣмъ, что я -- вмѣстѣ съ своей обстановкой. Нынче мужикъ въ телѣгѣ обгоняетъ. "Дѣдушка, куда Богъ несетъ?" -- "Въ Оптину".-- "Что жъ, тамъ и жить останешься?" -- И начинается разговоръ... "Только бы тебя не разстраивали и большія и малыя дѣти. Только бы гости не были непріятны, только бы сама была здорова, только бы ничего не случилось, только бы... я дѣлалъ все хорошее и ты тоже, и тогда все будетъ хорошо" (Іюнь 1881 г.).
"Главное, главное" это новое, несущее новый трепетъ души, по-новому заставляющее вздрагивать усталую душу, сознавать себя тѣмъ, что, "что я есмъ". Это, пожалуй-бы, и "дома" можно -- " передъ со6ой", но передъ другими -- "дома" нельзя. Главное и новое для себя и передъ другими въ этомъ "внѣ своей обстановки". "Только бы", "только бы" -- то все "старое", "свое" осталось "по хорошему", а ему съ этимъ новымъ такъ хорошо, такъ привольно, пока влечетъ "правда" жизни простыхъ людей, и гнететъ "неправда" "своей жизни",-- жизни "своихъ". Идя на зовъ этой влекущей правды силится взлетѣть, уйти отъ того, что есть, было, бываетъ, и "пойти" на встрѣчу тому, чего не было, нѣтъ и не бываетъ, что однако, кажется,-- такъ легко можетъ быть, такъ непререкаемо должно быть. Ежечасно томящая мука обыденщины, ободнявшій, всегдашній ликъ міра сего, своей жизни кажется оскорбительнымъ и плоскимъ, душа влечется смѣнить все это на радугу небывалыхъ цвѣтовъ жизни, на неизвѣданную бездну чужой были. Чуждая быль для себя, далекаго, "свое" осудившаго, " своего" стыдящагося, минутами пебывалой правдой представляется, мучаетъ страстно, какъ нерѣшенная жизни загадка.
Передъ переѣздомъ въ Москву это опростительская тенденція совѣстливаго народничества въ Толстомъ сказывается съ особенною силою, остротой и болью, болью отъ необходимости выносить себя такого, какой есть, и "съ своей обстановкой". Проникаясь правдой жизни простыхъ людей, не только какъ отраднымъ сердцу заманчивымъ видомъ, но скорѣе, какъ поученіемъ, болѣе -- какъ обѣщающемъ спасенье житіемъ, какъ святыней, какъ живою иконой, Толстой пытается добыть эту "ихъ" правду для себя, спастись ею, смутно допуская возможность все же остаться съ собой и своими, добыть сердцемъ "главное", "только бы ничего не случилось" и со "старымъ". Связь со своими, прежними кое-гдѣ потрескалась, но еще не разорвана; старое, прежнее осуждается во многомъ, но не осуждено совсѣмъ. Уже пережита "Исповѣдь", но пока нѣтъ еще всей полноты новаго, всѣхъ послѣдующихъ обновленій. Въ это время Л. Н. обожгла какъ огнемъ, потрясла какъ падучая болѣзнь, городская нищета своимъ тревожнымъ стыдящимъ видомъ. По-новому застыдила, опрокинула, уязвила какъ ядомъ змѣинаго жала. Толстой, какъ укушеный, какъ отравленый больной левъ, прибѣжалъ изъ ли пинскаго дома, какъ разбуженный набатомъ, мечется и стонетъ въ лихорадочныхъ припадкахъ совѣсти, то въ ознобѣ, то въ жару покаяннаго трепета, въ жгучей боли извивается, но все-таки упрямо ищетъ исхода, разрѣшенія, успокоенія.
Это было время "переписи въ Москвѣ" и Л. Н. хватается за нее, создаетъ свою извѣстную дѣятельность около переписи, разоблаченную послѣ имъ самимъ въ статьѣ "Такъ что же намъ дѣлать?"