"Въ тотъ же вечеръ" -- разсказываетъ здѣсь Толстой -- "когда я вернулся изъ Ляпинскаго дома, я разсказывалъ свое впечатлѣніе одному пріятелю. Пріятель -- городской житель -- началъ говорить мнѣ не безъ удовольствія, что это самое естественное городское явленіе, что я только по провинціализму своему вижу въ этомъ что-то особенное, что всегда это такъ было и будетъ, что это такъ должно быть и есть неизбѣжное условіе цивилизаціи. Въ Лондонѣ еще хуже... стало быть, дурного тугъ ничего нѣтъ и недовольнымъ этимъ быть нельзя. Я сталъ возражать своему пріятелю, но съ такимъ жаромъ и съ такою злобою, что жена прибѣжала изъ другой комнаты, спрашивая: что случилось? Оказалось, что я, самъ не замѣчая того, со слезами въ голосѣ кричалъ и махалъ руками на своего пріятеля. Я кричалъ: "такъ нельзя жить, нельзя такъ жить, нельзя". Меня устыдили за мою ненужную горячность, сказали мнѣ, что я ни о чемъ не могу говорить спокойно, что я непріятно раздражаюсь, и, главное, доказали мнѣ то, что существованіе такихъ несчастныхъ никакъ не можетъ быть причиной того, чтобы отравлять жизнь своихъ близкихъ. Я почувствовалъ, что это было совершенно справедливо, и замолчалъ; но въ глубин ѣ души я чувствовалъ, что и я правъ, и не могъ успокоиться. И прежде уже чуждая мнѣ и странная городская жизнь теперь опротивѣла мнѣ такъ, что всѣ тѣ радости роскошной жизни, которыя прежде мнѣ казались радостями, стали для меня мученіемъ. И какъ я ни старался найти въ своей душѣ хоть какія-нибудь оправданія нашей жизни, я не могъ безъ раздраженія видѣть ни своей, ни чужой гостинной, ни чисто, барски накрытаго стола, ни экипажа, сытаго кучера и лошадей, ни магазиновъ, театровъ, собраній. Я не могъ не видѣть рядомъ съ этимъ голодныхъ, холодныхъ и униженныхъ жителей Ляпинскаго дома. И не могъ отдѣлаться отъ мысли, что эти двѣ вещи связаны, что одно происходитъ отъ другого. Номшо, что какъ мнѣ казалось въ первую минуту это чувство моей виновности, такъ оно и осталось во мнѣ. но къ этому чувству очень скоро подмѣшалось другое и заслонило его. Когда я говорилъ про свое впечатлѣніе Ляпинскаго дома моимъ близкимъ друзьямъ и знакомымъ, всѣ мнѣ отвѣчали то же, что и мой первый пріятель, съ которымъ я сталъ кричать, по, кромѣ того, выражали еще одобреніе моей добротѣ и чувствительности и давали мнѣ понимать, что зрѣлище это такъ особенно подѣйствовало на меня только потому, что я, Левъ Николаевичъ, очень добръ и хорошъ. И я охотно повѣрилъ этому. И не успѣлъ я оглянуться, какъ, вмѣсто чувства упрека и раскаянія, которое я испытывалъ сначала, во мнѣ уже было чувство довольства передъ своей добродѣтелью и желаніе выказать ее людямъ".
Замѣчательно, что Л. И., когда онъ устыдился на минуту въ правотѣ своей " сердящейся " правды, все же "въ глубинѣ души чувствовалъ, что правъ" онъ, именно этою виновностью своею правъ. Не искупаясь видимымъ господствомъ зла и всею силою души отдаваясь невидимому добру, Л. Н. не заподозрѣлъ до конца это видимое "свое" добро, не застыдился до конца самой своей совѣсти, а между тѣмъ здѣсь, въ этихъ своихъ настроеніяхъ, онъ особенно былъ близокъ къ соблазну добра {О которомъ въ отношеніи Толстого уже приходилось мнѣ говорить въ статьѣ "Около чуда". (Второй Сборникъ из-ва "Путь", "О религіи Льва Толстого", стр. 207--210.)}, искушался его видомъ, находился, какъ говорится на языкѣ писателей Церкви, въ прелести. Потомъ, когда острота впечатлѣнія ужасовъ Ляпинскаго дома зажила, обросла шерсткой житейскости, обыденности, когда рана зарубцевалась обидной властью времени, онъ подпалъ, какъ и всѣ мы, грѣху зла, грѣху "окаменѣвшаго нечувствія", недочувствія... Но сколь же меньше этотъ видимый, ощутимый простой грѣхъ человѣчьей слабости, грѣхъ -- забвенія, чѣмъ тотъ другой, не столь ощутимый, однако отравляющій топкимъ ядомъ гордыни искушающей совѣсти, гордой силы добра, страшный своей обманчивостью правоты. Не ставъ " блаженнымъ " Л. Н. оступился и сталъ "благимъ", закричалъ благимъ матомъ, и С. Ан. прибѣжала изъ другой комнаты.
Какъ всегда чуткій къ самопротиворѣчіямъ и неугомонный въ самобичеваніи, Толстой минутами какъ-бы сознаетъ это. Когда ради своей благотворительной дѣятельности около переписи "онъ блуждалъ по Ржановскому дому стыдящійся себя и съ раздвоившейся, расколовшейся душою, усталый и измученный, уже безъ вѣры въ правоту своего дѣла, ему пришлось пережить такое впечатлѣніе, во время той же переписи.
"Студентъ {Сотрудникъ Л. Н. Толстого по переписи.} прошелъ въ каморку хозяина, а я остановился во входной каморкѣ и разспросилъ старика и женщину. Старикъ былъ мастеровой, печатникъ, теперь не имѣетъ средствъ къ жизни. Женщина -- жена повара. Я прошелъ въ третью каморку и спросилъ у женщины въ блузѣ про спящаго человѣка. Она сказала, что это гость. Я спросилъ женщину -- кто она? Она сказала, что московская крестьянка. "Чѣмъ занимаетесь?" Она засмѣялась, не отвѣчая мнѣ. "Чѣмъ кормитесь?" -- повторилъ я, думая, что она не поняла вопроса. "Въ трактирѣ сижу" -- сказала она. Я не понялъ и вновь спросилъ: "чѣмъ вы живете?" Она не отвѣчала и смѣялась. Изъ четвертой каморки, въ которой мы еще не были, тоже смѣялись женскіе голоса. Мѣщанинъ хозяинъ вышелъ изъ своей каморки и подошелъ къ намъ. Онъ, очевидно, слышалъ мои вопросы и отвѣты женщины. Онъ строго посмотрѣлъ на женщину и обратился ко мнѣ: "проститутка", сказалъ онъ, очевидно, довольный тѣмъ, что онъ знаетъ это слово, употребляемое въ правительственномъ языкѣ, и правильно произноситъ его. И, сказавъ это, съ чуть замѣтной почтительной улыбкой удовольствія, обращенной ко мнѣ, онъ обратился къ женщинѣ. И какъ только онъ обратился къ ней, такъ все лицо его измѣнилось. Особенной презрительной скороговоркой, какъ говорятъ съ собакой, не глядя на нее, онъ сказалъ ей:
-- Что болтать зря: "въ трактирѣ сижу?" Въ трактирѣ сидишь, значить и говори дѣло, проститутка,-- еще разъ повторилъ онъ это слово.-- Себѣ имени не знаетъ тоже...
Тонъ этотъ оскорбилъ меня. "Намъ ее срамить не приходится,-- сказалъ я.-- Кабы мы всѣ по-божьи жили, и ихъ бы не было".
-- Да, ужъ это такое дѣло,-- сказалъ хозяинъ, неестественно улыбаясь.
-- Такъ намъ ихъ не укорять, а жалѣть надо. Развѣ онѣ виноваты?
Не помню, какъ я именно сказалъ, но помню, что меня возмутилъ презрительный тонъ этого молодого хозяина квартиры, полной женщинами, которыхъ онъ называлъ проститутками, и мнѣ жалко стало этой женщины. и я выразилъ и то, и другое. Только что я сказалъ это, какъ изъ той каморки, изъ которой слышался смѣхъ, заскрипѣли доски кроватей, и надъ перегородкой, не доходившей до потолка, поднялась одна спутанная женская голова съ маленькими запухшими глазами и глянцовито-краснымъ лицомъ, а вслѣдъ за ней другая и еще третья. Онъ, видно, встали на свои кровати и всѣ три вытянули шеи и, сдерживая дыханіе, съ напряженнымъ вниманіемъ, молча смотрѣли на насъ.
Произошло смущенное молчаніе. Студентъ, улыбавшійся передъ этимъ, сталъ серьезенъ; хозяинъ смутился и опустилъ глаза. Женщины все не переводили дыханія, смотрѣли на меня и ждали. Я былъ смущенъ болѣе всѣхъ. Я никакъ не ожидалъ, чтобы случайно брошенное слово произвело такое дѣйствіе. Точно поле смерти Іезекіиля, усыпанное мертвыми костями, дрогнуло отъ прикосновенія духа, и мертвыя кости зашевелились. Я сказалъ необдуманно слово любви и сожалѣнія, и слово это подѣйствовало на всѣхъ такъ, какъ будто всѣ только и ждали этого слова, чтобы перестать быть трупами и ожить, Они всѣ смотрѣли на меня и ждали, что будетъ дальше. Они ждали, чтобы я сказалъ тѣ слова и сдѣлалъ тѣ дѣла, отъ которыхъ бы кости эти стали сближаться, обростать плотью и оживляться. Но я чувствовалъ, что у меня нѣтъ такихъ словъ, нѣтъ такихъ дѣлъ, которыми бы я могъ продолжать начатое; я чувствовалъ въ глубинѣ души, что я солгалъ, что я самъ такой же, какъ они, что мнѣ дальше говорить нечего, и я сталъ записывать въ карточки имена и званія лицъ въ этой квартирѣ".