Тогда, въ этотъ моментъ еще смутнаго сознанія стыда за свое "хорошество", за свою благую блаженность, Толстой не осозналъ до конца, что съ нимъ сдѣлалось: "Этотъ случай ввелъ меня въ новое заблужденіе, въ мысль о томъ, что можно помочь и этимъ несчастнымъ. Мнѣ тогда въ моемъ самообольщеніи казалось, что это очень легко. Я говорилъ себѣ: вотъ мы запишемъ и этихъ женщинъ и "послѣ" мы (кто такіе эти мы, я не отдавалъ себѣ отчета), когда все запишемъ, займемся этимъ" ("Такъ что же намъ дѣлать").
Но, вѣдь, позже-то Толстой ощутилъ же, какъ записалъ о томъ въ "Такъ что же намъ дѣлать", что тутъ было что-то уже совсѣмъ страшное для его посягательствъ; здѣсь онъ, добромъ искушенный, покусился гордымъ взмахомъ нечаяннаго добраго слова почти-что на чудо... Только чудо помощи Божіей могло сдѣлать то, чего ждалъ, чего хотѣлъ здѣсь Л. Н.
Только слово, ставшее тогда же, тутъ же плотью, могло -- имѣть спасающуюсилутамъ, гдѣ всякое другое слово безсильно, безсильно все только человѣческое, а онъ, гордый вѣрою въ самочинное, своеумное, своевольное добро отъ рукъ человѣческихъ, взмахнулъ своимъ "большими, сильными крыльями", но крылья не выдержали и вотъ онъ бьется опять со сломанными крыльями, взмахнетъ сильно и... упадетъ.
Страшно это сказать, но нельзя не сказать,-- хотя бы потому, что въ его большомъ грѣхѣ правдивости, непомѣрно увеличенные, до огромности выпуклые -- наши маленькіе грѣхи. Безсильный объять зовомъ открывающейся правды своихъ близкихъ, жену, дѣтей, друзей,-- Толстой идетъ къ "дальнимъ", въ безбрежность необъятнаго міра, и тамъ (странно, что прежде всего тамъ) пытается спасти, помочь, очистить. И обезсиливается въ этихъ порывахъ видимо и ощутимо, какъ здѣсь, около своего и своихъ, невидимо и нестоль ощутимо безсиленъ до недвижимости, до гнѣвливости; оттого-то и обвиняетъ другихъ.
Въ опытѣ съ "перепиской" Толстой почувствовалъ, что сознаніе правоты дѣла, которое онъ затѣялъ, блѣднѣетъ, слабѣетъ и какъ-то болѣзненно дребезжитъ отъ соприкосновенія съ своими близкими, передъ лицомъ своего будничнаго дня, своей обыденности, обыкновенности.
"Отдавъ въ печать статью, я прочелъ ее въ корректурѣ въ думѣ. Я прочелъ ее краснѣя до слезъ и запинаясь: такъ мнѣ было неловко. Такъ же неловко было, я видѣлъ, и всѣмъ слушателямъ. На вопросъ мой, по окончаніи чтенья, о томъ, принимаютъ ли руководители переписи мое предложеніе оставаться на своихъ мѣстахъ для того, чтобы быть посредниками между обществомъ и нуждающимися, произошло неловкое молчаніе. Потомъ два оратора сказали рѣчи. Рѣчи эти какъ бы поправили неловкость моего предложенія: выражено было мнѣ сочувствіе, но указано было на неприложимость моей всѣми одобряемой мысли. Всѣмъ стало легче. Но когда я потомъ, все-таки желая добиться своего, спрашивалъ у руководителей порознь, согласны ли они при переписи изслѣдовать нужды бѣдныхъ и оставаться на своихъ мѣстахъ, чтобы служить посредниками между бѣдными и богатыми, имъ всѣмъ опять стало неловко. Какъ будто они взглядами говорили мнѣ: вѣдь вотъ смазали изъ уваженія къ тебѣ твою глупость, а ты опять лѣзешь съ нею? Такое было выраженіе ихъ лицъ, но на словахъ они сказали мнѣ. что согласны, и двое изъ нихъ, каждый порознь, какъ будто сговорились, одними и тѣми же словами сказали: "Мы считаемъ себя нравственно обязанными это сдѣлать". То же самое впечатлѣніе произвело мое сообщеніе и на студентовъ -- счетчиковъ, когда я имъ говорилъ о томъ, что мы во время переписи, кромѣ цѣлей передней, будемъ преслѣдовать и цѣль благотворительности. Когда мы говорили про это, я замѣчалъ, что имъ совѣстно смотрѣть мнѣ въ глаза, какъ сов ѣ стно смотр ѣ ть въ глаза доброму челов ѣ ку, говорящему глупости. Такое же впечатлѣніе произвела моя статья на редактора газеты, когда я отдалъ ему статью, на моего сына, на мою жену, на самыхъ разнообразныхъ людей. Всѣмъ почему-то становилось неловко". "Вернувшись домой въ этотъ день, я легъ спать не только съ предчувствіемъ, что изъ моей мысли ничего не выдетъ, но со стыдомъ и сознаніемъ того, что ц ѣ лый этотъ день я д ѣ лалъ что-то очень гадкое и стыдное. Но я не оставилъ этого дѣла. Во-первыхъ, дѣло было начато, и ложный стыдъ помѣшалъ бы мнѣ отказаться отъ него; во вторыхъ, не только успѣхъ этого дѣла, но самое занятіе имъ давало мнѣ возможность продолжать жизнь въ тѣхъ условіяхъ, въ которыхъ я жилъ; неуспѣхъ же подвергалъ меня необходимости отреченія отъ своей жизни и исканія новыхъ путей жизни".
И дѣлая съ упрямствомъ дѣло, отъ сознанія неправдивой правоты котораго все время какъ-бы дребезжало что-то, саднило и томило его душу, Толстой не могъ довести его до конца и уѣхалъ въ Ясную Поляну, "раздраженный,-- по его словамъ,-- на другихъ, какъ это всегда бываетъ, за то, что самъ сдѣлалъ глупое и дурное дѣло".
Позже, спустя три года послѣ этой попытки, когда снова и снова прозрѣвая, Толстой самъ изобличилъ себя и свое "добро" въ статьѣ "Такъ что же намъ дѣлать", онъ подводитъ, между прочимъ, также краткій итогъ.
"Прежде чѣмъ дѣлать добро, мнѣ надо самому стать вн ѣ зла, въ такія условія, въ которыхъ можно перестать д ѣ лать зло. А то вся жизнь моя -- зло".
И далѣе: "Я дамъ 100 тысячъ и все не стану еще въ то положеніе, въ которомъ можно дѣлать добро, потому что у меня еще останется 500 тысячъ. Только, когда у меня ничего не будетъ, я буду въ состояніи сдѣлать хоть маленькое добро, хотя то, что сдѣлала проститутка, ухаживая три дня за больною и ея ребенкомъ. А мнѣ казалось это такъ мало! И я смѣлъ думать о добрѣ! То, что съ перваго раза сказалось мнѣ, при видѣ голодныхъ и холодныхъ, у Ляпинскаго, дома, именно то, что я виноватъ въ этомъ и что такъ жить какъ я жилъ, нельзя, нельзя и нельзя,-- это одно была правда". И спрашиваетъ: "Такъ что же дѣлать?" И отвѣчаетъ по-своему, новой болью вымученному:-- какъ и что намъ дѣлатъ, чтобы спастись. Отвѣтъ поражаетъ безсиліемъ -- успокоенія около пустого мѣста.