Большая и совсѣмъ голая правда, Толстого, вѣчно новая, всегда снова рождающаяся и никогда не выростающая въ мѣру возраста житейской правды обыденности, иногда не обрастающая грѣющей шерстью, сложной пушистостью этой изъ мига въ мигъ питающей живую жизнь старой правды. Правда озаряющихъ мгновеній, правда полета на ломкихъ крыльяхъ приподнятыхъ настроеній, правда зовущихъ далей, съ одной стороны, она такая робкая, беззащитная. Безжалостно опрокидываютъ ее прикосновенія властныхъ силъ жизни; безотвѣтно изобличаетъ ее простая укоризна привычной обыденной жизни. Съ другой стороны,-- она, самодержавно гордая своей правотой, грозно, посягаетъ на чудо, на ту любовь, на то совершенство и добро, что не отъ рукъ человѣческихъ. "Желаніемъ чуднымъ" полна, она томитъ, зазываетъ "добромъ", соблазняетъ "прелестью" блаженства "стать внѣ зла" = "стать внѣ этой жизни" = "стать богомъ"...-- Это кричитъ здравый смыслъ, логика, все то раціоналистически-человѣческое, за что такъ держался Толстой, изъ чего пробовалъ выжить чудо, выдѣлать шапку-невидимку, коверъ-самолетъ, волшебныя чары правды.
И не потому-же, конечно, нельзя своевластно "стать въ такія условія, при которыхъ можно перестать дѣлать зло , что трудно, больно и всячески невозможно было въ то время Л. Н. разорвать съ женой, съ семьей и со всѣмъ тѣмъ, что въ житьѣ-бытьѣ его, въ быту, въ исторіи и культурѣ времени оказывалось продолженіемъ все тѣхъ же линій, утолщеніемъ ихъ. Разгадка тутъ въ чемъ-то другомъ, очень тонкомъ и сложномъ или ужъ очень простомъ и осязательно-грубомъ...
И вотъ въ ту пору, въ начальномъ узлѣ своей домашней драмы, а тѣмъ паче позднѣе, Толстой при всей упрямой прямотѣ своихъ дѣланій, при всѣхъ сѣтованіяхъ на помѣхи .со стороны", отъ жены, семьи, быта, ощущалъ также и всю сложность извилистой липія своего поведенія, чтобы не сказать, какъ Адамъ Господу -- Богу: "Жена которую Ты мнѣ далъ, она дала мнѣ отъ дерева, и я ѣлъ". Толстой скорѣе сказалъ-бы: "я самъ взялъ отъ дерева и самъ далъ ей, и мы ѣли, и всѣ ѣли и ѣдятъ, по я въ глубин ѣ души правъ, я чувствую гр ѣ хъ свой больше вс ѣ хъ и не буду, не хочу ѣ сть, и могу самъ такъ сдѣлать своей волею, не прибѣгая къ Божественному Спасителю и Искупителю, въ котораго я какъ въ Бога, не вѣрю, и самъ спасу себя и міръ своими усиліями и своимъ умомъ безъ всякой тайны и всякаго чуда, одною явью своей человѣческой совѣсти, однимъ усиліемъ своей человѣческой воли, земною властью человѣческаго добра".
"Самому стать внѣ зла", "сильно вспорхнуть", такъ сильно, чтобы улетѣть отъ себя, отъ всего " своего", самому создать свою религію, написать свое евангеліе, взять свой крестъ, сказавъ самому себѣ "нынѣ отпущаеши", самому взять спасеніе себя въ свои руки, заняться самоосвященіемъ, самому все передѣлать въ Божьемъ мірѣ съизнова, "по новому и по своему", по своевольно-хорошему, "самому одному жить, самому одному и умереть" -- вотъ куда твердой поступью, оступаясь и поправляясь, но никогда не отчаяваясь и не сомнѣваясь въ послѣдней, конечной правотѣ "своего", шелъ Толстой, и другихъ звалъ вмѣстѣ итти. И развѣ уже не застыдится онъ теперь въ ту или иную минуту передъ будничнымъ лицомъ жизни, передъ обыденностью, передъ правдою были и быванія, мудрою, но не мудрящею. Всѣмъ все время, по-разному, немного неловко за него, но онъ не дрогнетъ, не законфузится передъ этими взглядываніями, не застыдится ихъ, не засовѣстится и своей собственной совѣсти, не дастъ ей обратиться на самое себя. Жена и дѣти, друзья и знакомые, общество, Россія и весь міръ въ концѣ концовъ привыкли не совѣстясь смотрѣть "въ глаза доброму человѣку", привыкъ и самъ "добрый человѣкъ".
Но эти привычки новаго самоличнаго добра ужаснѣе привычекъ стараго безлико-житейскаго зла. Здѣсь на новыхъ ранкахъ новой необычной жизни чаще возможны нагноенія, чѣмъ на старыхъ хроническихъ шрамахъ, почти родимчикахъ старой привычной жизни.
Начать хотя-бы съ опытовъ незауряднаго, необычнаго дѣланія добра, какъ самъ Толстой освѣтилъ ихъ въ статьѣ "Такъ что же намъ дѣлать".
"Если я иду по улицѣ, а онъ ("бѣдный"), стоя на этой улицѣ, простъ у меня въ числѣ другихъ прохожихъ и проѣзжихъ три копѣйки, и я даю ихъ ему, то я для него прохожій и добрый, хорошій прохожій, такой, который даетъ ту нитку, изъ которой составляется рубашка голому; онъ больше нитки ничего не ждетъ, и если я даю ее, онъ искренно благословляетъ Меня". Эта обыденщина добра, обыкновенность его, бытовое доброе дѣланіе но взгляду простыхъ людей -- вѣковая милостыня Христа ради, по взгляду культурныхъ людей -- просто добрая вѣжливость, добро -- приличіе. А вотъ первая, "совсѣмъ маленькая" попытка дѣлать необычно-доброе, сотворить добро по-новому, по своему, за личною отвѣтственностью... и сейчасъ рой напастей, выходитъ странно, страшно, стыдно, смѣшно и дѣтски безпомощно... Сразу, какъ наказаніе за что-то, появляется выраженіе укоризны на строгомъ ликѣ старой жизни, всегда неуступчивой, скупой на ласку и признаніе, недовѣрчивой къ порывамъ, къ полетамъ, къ хорошествамъ. Сразу на пути такого своеобычнаго добраго дѣланія появляется что-то опрокидывающее своеволіе личныхъ добрыхъ порываній, изобличающее въ этомъ добрѣ нѣчто совсѣмъ недоброе, не простое, а непремѣнно раздражающее, вызывающее, удивляющее, нѣчто душное, вымученное, дѣланное, ломкое, внутренно -- хилое и всячески -- противное. И всегда, всегда не то, не такъ, какъ хотѣлось, какъ зародилось, какъ стремилось... "Но если я остановился съ нимъ (съ нищимъ), поговорилъ съ нимъ, какъ съ человѣкомъ, показалъ ему, что я хочу быть больше, чѣмъ прохожій, если, какъ это часто Случалось, онъ плакалъ, разсказывая мнѣ свое горе, то онъ видитъ во мнѣ уже не прохожаго, а то, что я хочу, чтобы онъ видѣлъ: добраго человѣка. Если же я добрый человѣкъ, то доброта моя не можетъ остановиться ни на двугривенномъ, ни на 10 руб, ни на 10 тысячахъ. Нельзя быть немножко добрымъ челов ѣ комъ. Положимъ я далъ ему много, я оправилъ его, одѣлъ, поставилъ на ноги, такъ, что онъ могъ жить безъ чужой помощи; почему бы то ни было, по несчастью или по его слабости, порочности, у него опять нѣтъ и того пальто, и того бѣлья, и тѣхъ денегъ, которыя _я далъ ему, онъ опять голоденъ и холоденъ, и онъ опять пришелъ ко мнѣ -- почему я откажу ему? Вѣдь, если бы причина моей дѣятельности состояла въ томъ, чтобы достигнуть опредѣленной матеріальной цѣли, дать ему столько-то рублей или такое-то пальто, я бы могъ, разъ давъ ихъ, успокоиться; но причина моей дѣятельности не эта, причина та, что я хочу быть добрымъ человѣкомъ, т. е. хочу видѣть себя въ каждомъ другомъ человѣкѣ. Всякій человѣкъ такъ, а не иначе понимаетъ доброту. И потому, если онъ 20 разъ пропилъ все, что вы ему дали, и онъ опять холоденъ и голоденъ; если вы добрый человѣкъ, вы не можете не дать ему еще, не можете никогда переставать давать ему, если у васъ больше, чѣмъ у него. А если вы пятитесь"...
Хорошо тутъ сказано: "нельзя быть немножко добрымъ челов ѣ комъ " Но это и не совсѣмъ такъ, почему же нельзя быть немножко добрымъ?. Но вотъ немножко по-своему добрымъ быть уже никакъ нельзя. Нельзя быть немножко оригинальнымъ, немножко радикальнымъ, немножко пророкомъ и апостоломъ. А сказать "немножко полетѣть" совсѣмъ смѣшно и даже фальшиво. Вѣдь, это значитъ просто прыгнуть.
Вы стоите у отвѣснаго скалистаго обрыва надъ бурнымъ моремъ, бездна внизу -- странно тянетъ васъ, бурное море властно манитъ, надъ вами синее небо и летаютъ смѣлыя, чуждыя, вольныя чайки. Какъ дивно-хорошо быть свободной чайкой, летать такъ, какъ онѣ,-- надъ бушующемъ моремъ, отвѣсными скалами. И если подъ властью иллюзіи "стать, какъ чайка", вы попробуете немножко " полет ѣ ть къ морю", то, безъ помощи Божьяго чуда, конечно, упадете на скалы. Въ такомъ положеніи съ своей попыткой "стать внѣ зла жизни", наконецъ, очутился Толстой у скалистаго обрыва старой жизни, старой правды. "Мы вольныя птицы-давай улетимъ", говоритъ онъ С. А--ѣ и всѣмъ окружающимъ. Не умѣемъ, не можемъ,-- отъ слабости человѣческой голова кружится, грѣшны!.. слышатся за нимъ голоса, сначала удивленные, смущенные, потомъ испуганные, наконецъ, разсерженные, возмущенные, обиженные. "Голова кружится" -- это, вѣдь, и волнуетъ Л. Н--ча, это и прельщаетъ его.
"Людямъ, находящимся на верхней ступени лѣстницы, ужасно трудно понять то, что отъ нихъ требуется. У нихъ голова кружится отъ вышины той лѣстницы лжи, на которой они находятся, когда имъ представляется то мѣсто на землѣ, до котораго они должны спуститься, чтобы начать жить не добро, но только не вполнѣ безчеловѣчно; но и отъ этого эти простая и ясная истина кажется этимъ людямъ странной" ("Такъ что-же намъ дѣлать"), Л. Н. умѣлъ "орать противъ рожна", потому-что вѣрилъ "немножко" въ свое чудо отъ добра, какъ въ "свою" вѣру, "свое" евангеліе -- и т. п. И послѣ всяческихъ неудачныхъ прыжковъ у обрыва, все упрямѣе, настойчивѣе приближался къ обрыву; все неотвязнѣе вымогалъ чудо изъ себя, изъ своей воли, своей мысли, своей жизни. Онъ изъ всѣхъ своихъ человѣчески-могучихъ силъ -- пытался " стать вн ѣ зла жизни", оставаясь живымъ смертнымъ и грѣшнымъ, пытался "самъ одинъ" и пыталъ жизнь.... Такъ что же намъ дѣлать? Стать внѣ зла жизни прыжкомъ въ пустоту. Божья милость не покидала Толстого, когда онъ обрывался и летѣлъ -- падалъ, цѣпляясь за гордые камни скалъ. Господь невидимо берегъ его, а онъ упрямо шелъ путемъ своего возстанія, бунта, протестующаго своеволія.