И дѣлалъ -- прод ѣ лывалъ все это такъ, что самыя великаны! паденія отъ великаньихъ же прыжковъ не были смѣшны,-- и это ужъ очень много. Прыжки были страшны иногда, чаще чудачески-странны, порою заманчиво-красивы, даже благо образны, нерѣдко раздражающе-упрямы, вызывающе-дерзки, кощунственно-грубы. Вблизи, вплоть около него, многое, конечно, совсѣмъ по-иному выходило, по другому открывалось, какъ-бы истл ѣ вало въ семьѣ, въ будничности, въ интимной жизни, движущейся изо дня въ день, изъ часа въ часъ, изъ минуты въ минуту, а внутри ея изъ секунды въ секунду, изъ мига въ мигъ.... И думаю, не одинъ изъ самыхъ замордованныхъ поклоненіемъ и восхваленіемъ журнально-газетный трубачъ не вѣритъ, что у Л. Н.-- не было буденъ. Въ легендѣ, въ "житіи", въ вѣнчаніи славы, во всѣхъ этихъ снимкахъ со сцены жизни Толстого, которыми полны біографіи, тлѣна буденъ -- нѣтъ. А въ подлинномъ житьѣ-бытьѣ они были, и очень были, И улавливая какъ-бы самый центральный нервъ, нервъ нервовъ, разгадку силы-слабости этого современнаго богатыря, хочется прощупать именно здѣсь, въ безконечно-малыхъ капелькахъ жизни души, невидимую, незамѣченную, неотмѣченную тайну убѣгающихъ миговъ, ту точку, гдѣ вершина, спускаясь, переходитъ въ долину. Вотъ какъ разсказываетъ Толстой о своемъ первомъ посѣщеніи того Ржановскаго дома, который онъ выбралъ для своихъ благотворительныхъ дѣлъ.
"Какъ только я вошелъ во дворъ, я почувствовалъ отвратительную вонь. Дворъ былъ ужасно грязный. Я повернулъ за уголъ и въ туже минуту услыхалъ налѣво отъ меня, наверху, на деревянной галлереѣ топотъ шаговъ бѣгущихъ людей, сначала по доскамъ галлереи, а потомъ по ступенямъ лѣстницы. Прежде выбѣжала худая женщина съ засученными рукавами, въ слинявшемъ розовомъ платьѣ и ботинкахъ на босу ногу. Вслѣдъ за ней выбѣжалъ лохматый мужчина въ красной рубахѣ и очень широкихъ, какъ юбка, порткахъ, въ калошахъ. Мужчина подъ лѣстницей схватилъ женщину: "не уйдешь" -- проговорилъ онъ, смѣясь. "Вишь косоглазый чертъ", начала женщина, очевидно польщенная этимъ преслѣдованіемъ, но увидѣла меня и злобно крикнула: "кого надо*? Такъ какъ мнѣ никого не надо было, я смутился и ушелъ. Удивительнаго тутъ ничего не было: но случай этотъ вдругъ съ совершенно новой стороны показалъ мнѣ то дѣло, которое я затѣвалъ. А затѣвалъ я облагодѣтельствовать этихъ людей съ помощью московскихъ богачей. Я понялъ тутъ въ первый разъ, что у всѣхъ несчастныхъ, которымъ я хотѣлъ благодѣтельствовать, кромѣ того времени, когда они, страдая отъ голода и холода, ждутъ впуска въ домъ, есть еще время, которое они на что-нибудь да употребляютъ, есть еще 24 часа каждыя сутки, есть еще цѣлая жизнь, о которой я прежде не думалъ. Я понялъ здѣсь въ первый разъ, что всѣ эти люди, кромѣ желанія укрыться отъ холода и насытиться, должны еще жить какъ-нибудь тѣ 24 часа каждыя сутки, которыя имъ приходится прожить такъ же, какъ и всякимъ другимъ. Я понялъ, что люди эти должны и сердиться, и скучать, и храбриться, и тосковать, и веселиться".
24 часа въ сутки у голодныхъ-холодныхъ -- это, вправду, большое, большое осложненіе на пути идущаго къ нимъ помочь добраго, чуткаго человѣка. Здѣсь, отъ простого накопленія количества, выростаетъ нѣчто сложное, качественное. Тайна здѣсь въ томъ, что и у нихъ день 24 часа, 1440 минутъ, а сколько маленькихъ секундъ, маленькихъ, капельныхъ мгновеньицъ времени жизни, а слѣдовательно, и движеній души, настроеній, состояній, мыслей, чувствъ, вообще человѣческихъ монадъ... Тутъ бездна въ малостяхъ жизни, въ безконечной дѣлимости ея атомовъ; дѣлятся, дробятся, мелькаютъ, мелькаютъ живыя частицы души во времени и уходятъ въ безбрежную даль, въ неизслѣдимую глубь; уходятъ, приходятъ оттуда,-- "откуда-то ",-- принося съ собой чью-то волю, чьи-то велѣнія, ничтожно малыя, но страшно сильныя, у каждой по невидимой крошечкѣ своего соку жизни, своей сладости и яду, и всѣ вмѣстѣ страшно что дѣлаютъ, жизнь живой д ѣ лаютъ, а вотъ сдѣлай все это своими руками, сотвори человѣческой волей, заговори гордымъ словомъ своимъ: "да будетъ".
Въ собственной жизни, жизни будничной проповѣдника-подвижника 24 часа = 1440 минутъ, а движеніе души еще подвижнѣе колебанія маятника, несравненно быстрѣе, смѣна пестрыхъ узоровъ душевнаго опыленія куда-же прихотливѣе. Такой-то вотъ всего менѣе защищенъ отъ бѣсовъ, прячущихся въ воздушныхъ пылинкахъ, едва видимыхъ глазу -- малыхъ невидныхъ паутинкахъ. И эти 1440 минутъ и N-oe число миговъ каждаго дня въ мѣсяцѣ и году надо изжить своевольному подвижнику только своею силою и только своею волею, изжить (подумайте!) по-своему, по небывалому, по своеумно-хорошему и неустанно, поминутно, ежесекудно творить себя и свое, отвѣчать самому за себя, устроиться такъ, чтобы обезвредить себя отъ ихъ страшной власти, обезопасить, отвоеваться отъ нихъ, словомъ сдѣлать такъ, чтобы въ каждую частицу житья-бытья своего (а ихъ сколько) "стать внѣ зла", въ такія условія, въ которыхъ можно перестать дѣлать зло... Да, вѣдь, такъ поставленная задача -- задача боговъ, изживать такъ жизнь, значитъ освятиться, обожиться, въ ангела обратиться. Были такіе, что сподобились и даже въ міру. Невозможное человѣку -- возможно Богу. Но Толстой же самъ одинъ, въ разрывѣ съ исторіей, съ вѣрой отцевъ, съ Церковью, пытался прямо голыми руками сотворить вмѣстѣ со " своимъ" евангеліемъ свою религію -- в ѣ ру, вмѣстѣ со т. своимъ" добромъ также и свою жизнь, вмѣстѣ со своей любовью также и "своего Бога"... Вымогая, испытывалъ, покушался... разрушить храмъ и въ три дня создать, кассировалъ дѣло Спасителя и Творца... Вотъ почему нельзя немножко... немножко полетѣть. Можно, пожалуй, выкачать воздухъ изъ жилища, но... чѣмъ сопротивляться давленію извнѣ. А въ началѣ пути, у начала казалось, что только упалъ нечаянно волосъ съ головы безъ воли Божьей... и человѣкъ, остро осознавъ неправду жизни, съ силой захотѣлъ искать правду, добро дѣлать.
Въ исходной точкѣ разрыва семейнаго разлада, помните, были только рождающія досаду жены свои "упоминанія о Богѣ", немножко своего о религіи, немножечко своего о добрѣ, о правдѣ, о людяхъ, минутами щемяще остро, жгучею болью мучила совѣсть и пошла сама одна добиваться своего. Достоевскій какъ-то записалъ наскоро въ записной книжкѣ кратко и жестко: "совѣсть безъ Бога есть ужасъ, она можетъ заблудиться до самаго безнравственнаго". И много-много потомъ словами, образами, символами твердилъ объ этомъ и о Церкви. Толстой, запнувшійся (см. Исповѣдь) въ своемъ подхожденіи къ Церкви, за непонятность Херувимской и ненужность молитвъ о Царѣ, этого-бы никогда не понялъ, не услышалъ, не разслышалъ у Достоевскаго.
Но вернемся къ семейному разладу Л. Н., къ тому какъ странно волею своею падали волоски съ головы и росли ссоры съ старой жизнью, съ близкими, съ своимъ пережитымъ, прошлымъ, изжитымъ. Совсѣмъ ли изжитымъ? Страшно въ пустотѣ строиться, въ безвоздушномъ пространствѣ устраиваться, каждую-то, каждую минуту изъ 1440 въ день, да еще съ семьей, да еще съ бытомъ и какимъ роскошнымъ бытомъ, да еще съ тѣмъ богатѣйшимъ душевнымъ полнокровіемъ, которое такъ характерно для Толстого, со многообразіемъ всяческихъ связей съ міромъ въ безконечныхъ проявленіяхъ жизни. Все это никакъ не хочетъ залѣзать подъ безвоздушный колпакъ новой вѣры. Тѣмъ болѣе что тамъ еще ничего нѣтъ новаго, положительнаго, кровно питательнаго, кромѣ одного только отрицанія стараго... Тамъ душно, страшно, пусто. С. А. понимаетъ, что онъ, Л. Н.. гордый и сильный, по своему не можетъ иначе, но она. здѣшняя, не можетъ-же. "Я все читаю твою статью или, лучше, твое сочиненіе. Конечно, ничего нельзя сказать противъ того, что хорошо быть совершенными и непремѣнно надо напоминать людямъ, какъ надо быть совершенными и какими путями достигнуть этого. Но все-таки не могу не сказать, что трудно отбросить всѣ игрушки въ жизни, которыми играешь, и всякій, и я больше другихъ, держу эти игрушки крѣпко и радуясь, какъ онѣ блестятъ и шумятъ и забавляютъ" (письмо отъ 27 іюня 1883 г.). Вотъ еще болѣе простое, женское, наивно-довѣряющее, самоумаляющееся, женино: "Левочка -- пишетъ гр. С. А. своей сестрѣ 30-го января 1883 г.-- очень спокоенъ, работаетъ, пишетъ какія-то статьи, иногда прорываются у него рѣчи противъ городской и вообще барской жизни. Мнѣ это больно бываетъ: но я знаю, что онъ иначе не можетъ. Онъ человѣкъ передовой, идетъ впереди толпы и указываетъ путь, по которому должны итти люди. А я, толпа, живу съ теченіемъ толпы, вмѣстѣ съ толпой вижу свѣтъ фонаря, который несетъ всякій передовой человѣкъ и Левочка, конечно, тоже, и признаю, что это свѣтъ. Но не могу итти скорѣе, меня давитъ и толпа, и среда, и мои привычки".
Это она говоритъ, но многаго не говоритъ, не можетъ выговорить, не подозрѣваетъ, что значитъ то страшное, когда волосокъ падаетъ своею волею съ головы, не подозрѣваетъ, какая мудрая тайна въ томъ, что часъ жизни имѣетъ 3600 секундъ, не выговориваетъ, не умѣетъ сказать, что жить своей самодѣльной религіей ей любящей, доброй, религіозной русской женщинѣ, хозяйкѣ, женѣ, матери, бабушкѣ, изжившей 3/4 своей жизни, нельзя -- безъ смѣшныхъ, неблагообразныхъ припрыгиваній за нимъ, безъ тоски и фальши самопоѣдающихъ противорѣчій. Ну, у него, Л. Н., свои усилія, своя тревога, своя тоска:-- мужская, отъединяющая его отъ нея, отъ семьи, отъ быта и всего прежняго, зародившаяся въ одинокости, въ отрывѣ, съ того времени какъ онъ сталъ въ семьѣ, съ своими -- самъ одинъ, все равно у себя-ли въ кабинетѣ, на волѣ, въ деревнѣ, на улицѣ, въ поѣздкахъ и встрѣчахъ. У нея -- дѣтская, столовая, хозяйство, пестрота и плоть жизни, и какъ могла бы она быть не собой, если она не своя, а жизненная, живая -- житейская, неразрывно сросшаяся съ душой людей, съ душой вещей вокругъ себя. Онъ свой собственный, она -- не собственная, божья, земляная. Она вся въ жизни, въ ежеминутныхъ долгахъ, и только успѣвай расплачиваться, дѣлать такъ, чтобы не быть виновной въ несдѣланномъ, а онъ ищетъ долга по-мужски, уясняетъ вину внѣ житейскихъ дѣйствій, онъ не "въ жизни", а "о жизни" у нея думы -- заботы, у него немножко выдумыванья, у нея -- бытъ, у него -- событія, у нея -- бываніе, то что есть, что было и будетъ, можетъ быть, у него то, чего не было, не бываетъ, но должно, хочетъ быть, у нея -- обыденщина, у него -- небывальщина, у нея -- старое, будничное и сѣрое, у него -- цвѣтное, праздничное, у нея -- быль, у него -- небыль, не быль, да и не сказка. Въ ея жизни есть хозяинъ, требовательный, Л. Н. самъ хозяйничаетъ волею своею. У нея все въ жизни дано, предуказано, она на послушаніи, покорствуетъ волѣ хозяина жизни, смирная, кроткая; у него все задано, все добывается, вымогается, все -- свое: своя религія, свое евангеліе, свое добро, свое спасеніе, главное же -- своя воля, свой мужской, непосѣдливый, испытующій, вопрошающій умъ и все это немножко какъ-бы невсамомдѣлшинее, невзаправдашнее, необжившееся, невоплотившееся,-- одиноко-мужское, даже не мужнее, не семейное, а душевно-бродячее, и въ смыслѣ сердечнаго обихода -- "изъ дому, а не въ домъ" тянетъ онъ, въ поле, въ лѣсъ, въ пустоту одинокости, въ заманчивое ничто, въ упоеніе умаленіемъ, въ сладость изничтоженія... А она вся дѣлающая, заботливая, созидающая покорилась "суетѣ не добровольно, но по волѣ покорившаго ее". И не могла же она "такая какая есть", какая ни на есть, взять да жить всѣмъ тѣмъ, чѣмъ онъ живетъ. Л. Н. самъ, одинъ, а ей одной, собой никакъ нельзя быть, не своя она -- раба Господня. Уступить, "по его " дѣлать -- значило бы для нея ничего не сдѣлать, оболгать себя и свое. Вотъ "интеллигентка" могла бы, сухенькая "истеричка" могла бы, а С. А., влажная отъ соковъ жизни, этого не могла, не смогла. На ней, какъ вѣтви и листья на развѣсистомъ деревѣ, выростаютъ зовущіе побѣги жизни, живая отвѣтственность, тревога за нихъ каждый мигъ жизни; она -- женщина, жена, мать, бабушка и корни ея глубоко въ почвѣ, въ плоти жизни, въ рожденіи и рощеніи жизни, онъ -- мужъ, мужчина, его міръ безпочвеннѣе, безплоднѣе, безотвѣтственнѣе. Бросаетъ сѣмена, а надо ихъ ростить, сѣмени нужна влага, питаніе изъ почвы, n+1 заботъ, тревогъ и вотъ образуется вокругъ узловатый клубокъ извилистой землистости, любовной мглистости, житейской паутины. Онъ къ одному своему внимателенъ, она ко всякому многому, онъ монистъ, она плюралистка, его религіозно-духовный міръ въ безкровномъ идеализмѣ, она въ конкретномъ реализмѣ.
И вотъ Л. Н. сталъ самъ по себѣ, а С. А.? Пусть и она сама по себѣ, какъ знаетъ... Сиротство въ любви у обоихъ, оба не могутъ " такъ", оба не понимаютъ отчего "такъ". Гнѣвныя жалобы съ обоихъ сторонъ -- оба остались одни. Разошлись, устраиваясь сначала жить въ одиночку, наконецъ, и умирать врозь. Отходитъ Л. Н. и... одумывается; оглядываясь на себя и свое, видитъ норою, что не все тамъ то, что многое '"не то, не то". Порою оглядываясь на себя, какъ бы на мигъ застыдится самой этой совѣсти своей, требовательной и царственно-непослушной, индивидуалистически-капризной, барственно-упрямой. Задумается, откроетъ душу примиренію, смиренному обвиненію себя и прощенію ея, подойдетъ къ старому и совсѣмъ по-новому все оговоритъ, обличитъ, какъ въ "Переписи", въ статьѣ "Такъ что же намъ дѣлать?", какъ раннее -- позднимъ. Не сживаясь съ новымъ, мучаясь, изнемогая, опять назадъ обернется съ любовнымъ примиреніемъ, съ чуткимъ послушаніемъ старому, своему, родному, подойдетъ къ ней, С. А., посмотритъ въ глаза глубоко-глубоко и увидитъ все "насквозь съ любовью", пойметъ такъ, что устыдится, наконецъ, чего-то, прощенія, примиренія запроситъ. Потомъ снова и снова уходитъ-приходитъ, чтобы уйти, пока совсѣмъ не уйдетъ, "правый", отъ, нея", отъ "нихъ", безправедныхъ, ограбленныхъ его правдоискательствомъ, отуманенныхъ его свѣтомъ...
Линія отношеній извивается долго и больно, не уловить ея извивовъ, но вотъ свѣтотѣни ихъ изъ писемъ того же 1881 г. Л. Н. живетъ въ Самарской губ., разладъ и исканія, кумысъ и встрѣчи, В. И. Сютаевъ, А. С. Пругавинъ ("интересный и степенный человѣкъ"), молокане, о нихъ записано: "я читалъ свое -- горячо слушали" (Толкованіе VI главы о чудѣ хананеянки), старецъ-пустынникъ -- "записалъ его исторію" и т. д. записаное въ дневникѣ. А женѣ пишетъ отъ 24 августа: "Ты не повѣришь, какъ меня мучаетъ мысль о томъ, что ты черезъ силу работаешь, и раскаяніе въ томъ, что я мало (вовсе) не помогалъ тебѣ. Вотъ уже на это кумысъ былъ хорошъ, чтобы заставить меня спуститься съ той точки зрѣнія, съ которой я невольно, увлеченный своимъ дѣломъ, смотрѣлъ на все. Я теперь иначе смотрю. Я все то же думаю и чувствую, но я излѣчился отъ заблужденія, что другіе люди могутъ и должны смотрѣть на все, какъ я. Я много передъ тобой былъ виноватъ, душенька, безсознательно, невольно виноватъ, ты знаешь это, но виноватъ. Оправданіе мое въ томъ, что для того, чтобы работать съ такимъ напряженіемъ, съ какимъ я работалъ, и сдѣлалъ что-нибудь, нужно забыть все. И я слишкомъ забывалъ о тебѣ и каюсь. Ради Бога и любви нашей какъ можно береги себя. Откладывай больше до моего пріѣзда, я все сдѣлаю съ радостью и сдѣлаю недурно, потому что буду стараться". И еще отъ 6-го августа: "Хозяева наши такъ же неусыпно и естественно добры. Сейчасъ (утро) вошла Лиза {Дочь Сютаева.}. "Что ты?" -- "А, вы тутъ? А я хотѣла подмести, убрать". А у нихъ еще и нянька ушла, бросила ихъ, и одна кухарка на всѣ дѣла. Что ты пишешь въ одномъ письмѣ, что мнѣ вѣрно такъ хорошо въ этой средѣ, что о домѣ и своемъ бытѣ я буду думать съ неудовольствіемъ. Это какъ разъ наоборотъ. Все больше и лучше думаю о васъ. Ничто не можетъ доказать яснѣе невозможность жизни по идеалу, какъ жизнь Бибикова съ семьей и Василія Ивановича. Люди они прекрасные и всѣми силами, всей энергіей стремятся къ самой лучшей, справедливой жизни, а жизнь и семья стремятся въ свою сторону, и выходитъ среднее. Со стороны мнѣ видно, какъ это среднее хотя и хорошо, какъ далеко отъ ихъ цѣли. То же переносишь на себя и поучаешься довольствоваться среднимъ. То же среднее въ молоканствѣ, то же среднее въ народной жизни, особенно здѣсь. Только бы Богъ донесъ насъ благополучно ко всѣмъ вамъ благополучнымъ, и ты увидишь, какой я въ твоемъ смыслѣ стану паинька". Значитъ -- "новый, новый человѣкъ", излѣчился отъ заблужденія, что "другіе могутъ и должны смотрѣть на все какъ я". Онъ уже не думаетъ о домѣ, о своемъ бытѣ "съ неудовольствіемъ ", видитъ, что вездѣ выходить "среднее", только то, что бываетъ и быть можетъ. Почти раскрываетъ фикцію соблазняющую его совѣсть мечтой о иной, новой, спасающей правдѣ "тѣхъ", "простыхъ людей". Ледъ таетъ -- наплываетъ примиреніе, пониманіе, смиряющаяся правдивость. Такое же пишетъ въ 1882 г., когда уѣхалъ послѣ "переписи" въ Ясную Поляну. "Не тревожься обо мнѣ и, главное, себя не вини. "Остави намъ долги наша, якоже и мы". Какъ только другихъ простилъ, то и самъ правъ. А ты по письму простила и ни на кого не сердишься. А я давно уже пересталъ тебя упрекать. Это было только въ началѣ. Отчего я такъ опустился, я самъ не знаю. Можетъ быть, года, можетъ быть, нездоровье... но жаловаться мнѣ не на что. Московская жизнь мнѣ очень много дала, уяснила мнѣ мою дѣятельность, если еще она предстоитъ мнѣ, и сблизила насъ съ тобой больше, чѣмъ прежде... Я нынче думалъ о большихъ дѣтяхъ. Вѣдь они вѣрно думаютъ, что такіе родители, какъ мы, это не совсѣмъ хорошо, а надо бы много получше, и что когда они будутъ большіе, то будетъ много лучше. Такъ же какъ имъ кажется, что блинчики съ вареньемъ это уже самое скромное и не можетъ быть хуже, а не знаютъ, что блинчики съ вареньемъ это все равно, что 200.000 выиграть. И потому совершенно невѣрное разсужденіе; что хорошей матери должны бы меньше грубить, чѣмъ дурной. Грубить желаніе одинаково -- хорошей и дурной; а хорошей грубить безопаснѣе, чѣмъ дурной, потому ей чаще и грубятъ.... Боюсь я, какъ бы мы съ тобой не перемѣнились ролями: я пріѣду здоровый, оживленный, а ты будешь мрачна, опустишься. Ты говоришь: я тебя люблю, а тебѣ этого теперь не надо.-- Только этого и надо. И ничто такъ не можетъ оживить меня, и письма твои оживили меня. Печень печенью, а душевная жизнь своимъ порядкомъ. Мое уединеніе мнѣ очень нужно было и освѣжило меня, и твоя любовь ко мнѣ больше всего радуетъ въ жизни".
Отъ этого все такъ хорошо, что немножко конфузно читать, совѣстно печатать, но... это не все, не точка... Написана уже Исповѣдь, Евангеліе, пишется "Въ чемъ моя вѣра", "Такъ что же намъ дѣлать- и т. п. Ставится и обостряются порою до рѣжущаго острія вопросы о вѣрѣ, объ имуществѣ, о томъ, какъ быть со всѣмъ этимъ. Отъ 3-го марта 1882 г. С. А. пишетъ мужу: "Первое, самое унылое и грустное, когда я проснулась, было твое письмо. Все хуже и хуже. Я начинаю думать, что если счастливый человѣкъ вдругъ увидѣлъ въ жизни только все ужасное, а на хорошее закрылъ глаза, то это отъ нездоровья. Тебѣ бы полѣчиться надо. Я говорю это безъ всякой задней мысли, мнѣ кажется это ясно, мнѣ тебя ужасно жаль, и если бы ты безъ досады обдумалъ и мои слова и свое положеніе, ты, можетъ быть, нашелъ бы исходъ. Это тоскливое состояніе уже прежде было давно: ты говоришь: отъ безвѣрья повѣситься хотѣлъ? А теперь? Вѣдь ты не безъ вѣры живешь, отчего же ты несчастливъ? И развѣ ты прежде не зналъ, что есть голодные, больные, несчастные и злые люди? Посмотри получше: есть и веселые и здоровые, счастливые и добрые. Хоть бы Богъ тебѣ помогъ, а я что же могу сдѣлать". А теперь? "В ѣ дь ты не безъ в ѣ ры живешь?-- Отчего же ты... такой какой есть, не новый, совсѣмъ не новый человѣкъ. Это вопросъ удивленія -- изблизи, отъ своихъ, не упрекающій, а скорѣе тоскующій голосъ безсильной помочь любви, быть можетъ, все же немножко ненужной любви, не той, не такой, какой ему надо. Живые люди любятъ ч ѣ мъ-нибудь, вѣдь, въ пустотѣ отрицаній нечѣмъ любить, какъ и негдѣ жить. "А клейкіе листочки? А дорогія могилы, а голубое небо, а любимая женщина. Какъ же жить-то будешь, чѣмъ ты любить-то ихъ будешь, спрашиваетъ у Достоевскаго Алеша Карамазовъ брата Ивана, затрепетавъ въ испугѣ отъ его исповѣди, обнаружившей, что нечѣмъ Ивану жить -- нечѣмъ любить.