С. А. любитъ своимъ землистымъ существомъ, любитъ "игрушками жизни", которыми не можетъ перестать играть, а въ глубинѣ души какъ-то чувствуется, что Господь Богъ послалъ ихъ, создалъ ее такою для такой жизни, положивъ предѣлъ, его же не прейдеши... Л. Н. пробуетъ любить ее тѣмъ, отъ чего ему самому все "хуже и хуже", любить тѣмъ, чего не имѣетъ, а только добивается, и въ любви этой боль, адская боль о томъ, "что нельзя уже болѣе любить". А Л. Н. такъ любитъ любить, такъ знаетъ сладость добра и его ласку, такъ чудовымогательски напрягается одолѣть зло, что, казалось бы, откуда же боль безсилія любить. Но въ "добрѣ" своемъ онъ именно... любитъ любить, кого -- это второе. Его любовь "глубокая какъ море"... имѣетъ какое-то внѣличное направленіе. Она во всемъ и вся, но ни въ чемъ особенная и особенно, не знаетъ она единственности, исключительности, незабвенности, невозвратимости, неповторяемости.
Но оттого, что онъ слишкомъ самъ но себѣ, одинъ и свой собственный,-- такъ трудно, такими усиліями дается это самое простое и самое глубокое, то, что всегда подлѣ и чѣмъ всего труднѣе овладѣть. Чудо любви онъ бралъ на разумъ, на трезвый-упрямый свой умъ, и здѣсь охладѣвалъ до смертельнаго холода, до стекляннаго покрова, отдѣляющаго все и всѣхъ вокругъ. Давилъ на стекло всею силою толстовской мощи, а изъ-за стекла волшебными силами искушающаго добра показывалось пламя зовущаго огня правды и любви, но не жгло, а холодило изъ-за стекла, пламени-же никакъ не удавалось коснуться. Хлѣбъ питающій въ камни превращался... Л. Н. очень зналъ и слиткомъ понималъ такія холодныя волны, Уже о послѣднихъ дняхъ его В. Булгаковымъ записано нѣсколько наивно, но мило наивно: "удивительно мѣняется Л. Н. по состоянію здоровья: если онъ боленъ, онъ -- угрюмъ, неразговорчивъ и пишетъ въ дневникѣ, что даже борется въ такія минуты съ " недобротой ", хотя никогда я не видалъ у него ея проявленій". Раньше видывали и "проявленія", но боль вопроса не въ нихъ. Эти маленькія искушеньица, умѣщающіяся въ капелькѣ одной изъ "случайныхъ" минутъ безчисленныхъ дней жизни, пострашнѣе большихъ видимыхъ препятствій, всего того, что рукою, глазомъ, мыслью такъ легко и просто устранить, это-же, какъ ядовитая моль, забирается въ невидимыя складочки души и, какъ моль, изъѣдаетъ, испепеляетъ рукотворный храмъ на пути всякой новой жизни, новой любви и правды. Тлѣнное вытягиваетъ длинную уродливую шею изъ-за спины самодѣльной правдивости, тлѣнное въ нетлѣніе не преобразится отъ рукъ человѣческихъ. Это простое всегдашнее человѣческое такъ убійственно для заданія Л. И. "стать вн ѣ зла жизни". Не безъ вѣры живешь, но самодѣльною вѣрою... "Хоть бы Богъ тебѣ помогъ, а я что же могу сдѣлать", говорить С. А. и больше сказать и сдѣлать не въ человѣческихъ силахъ. Съ той поры, какъ волосокъ волею своей упалъ съ головы и Л. Н. не раскаялся, онъ сдѣлался до ужаса одинокимъ въ своемъ новомъ и жутко сиротливомъ, безпризорномъ житіи, это онъ-то: громадно большой и сильный, любящій любить и безсильный полюбить до конца, въ безсиліи дерзающій на чудо. И вотъ пошла мука вопросовъ о жизнеустройствѣ, суета изъ-за суетъ міра сего, споры и ссоры изъ-за собственности, изъ-за излишка тепла въ гнѣздѣ.
Тутъ съ самаго начала нужно подчеркнуть, что дѣло не о простомъ человѣческомъ желаніи помочь чужому горю, чужой бѣдѣ и нуждѣ, когда все это близкое и живое дано непосредственному чувству, а о чемъ-то другомъ, неизмѣримо большемъ, и существенно, радикально отличномъ, даже, быть можетъ, противоположномъ этому простому дѣланью возможнаго добра, возможной помощи единичной бѣдѣ, конкретной нуждѣ. Дѣло шло не о милостынѣ, а о помилованіи себя передъ лицомъ имущественной неправды жизни, о чудесномъ пересозданіи посильной доброты во всесильное добро, о перерожденіи путемъ отказа отъ неправды своего и пріобрѣтенія правды чужого, о волшебномъ самопреображеніи.
Въ тотъ же мучительный 1881 г. Л. Н. пишетъ женѣ изъ Самарскаго имѣнія 24 іюля: "ожиданія дохода самыя хорошія. Одно было бы грустно, если бы нельзя было помогать хоть немного, это то, что много бѣдныхъ по деревнямъ, и бѣдность робкая, сама себя не знающая".
На это С. А. отвѣчала ему 30 іюля: "Хозяйство тамъ пусть идетъ, какъ налажено, я не желаю ничего перемѣнять. Будутъ убытки, но къ нимъ уже не привыкать; будутъ большія выгоды, то деньги могутъ уйти и не достаться ни мнѣ, ни дѣтямъ, если ихъ раздать. Во всякомъ случаѣ ты знаешь мое мнѣніе о помощи бѣднымъ: тысячи самарскаго и всякаго бѣднаго народонаселенія не прокормишь, а если видишь и знаешь такого-то или такую-то, что они бѣдны, что нѣтъ хлѣба или нѣтъ лошади, коровы, избы и пр., то дать все это надо сейчасъ-же, удержаться нельзя, чтобы не дать, потому что жалко и потому что такъ надо". Тутъ глубокая правда въ этихъ простыхъ словахъ, тоже "робкая, сама себя не знающая".
Обоимъ жалко, но у него эта -- любовь -- жалость силою неустанно работающаго ума, ищущаго общихъ истинъ, послѣднихъ крайнихъ рѣшеній, силою воли, требующей руководящихъ началъ и цѣлестремительныхъ точекъ, у него эта любовь-жалость изливается вдаль, распыляется вширь, обращается въ рѣшеніе о томъ, "такъ что же намъ дѣлать?", "намъ" и "вообще дѣлать", обращается въ проповѣдь хотя бы и себѣ, своимъ, именно въ проповѣдь раздача имѣнія, отказа отъ собственности, самоотрицанія, въ отрицаніи своего и своихъ. У него боль конкретныхъ впечатлѣній разростается въ раціоналистически-евангельскій морализмъ, въ отвлеченно требовательный гуманизмъ. Кровянистая, живая и теплая любовь къ ближнему разматывается какъ клубокъ, въ безкровную, безличную и холодную воздушную ленту любви къ дальнему, хочетъ охватить этой тонкой и длинной лентой вообще людскую бѣду, вообще народную нужду, вообще зло жизни. С. А., живущая непосредственной данностью жизни, боится перейти за грань непосредственнаго чувства, чтобы не оболгать единственное живое въ чувствѣ тѣмъ безликимъ и бездоннымъ, что чуется ей въ его постановкѣ вопроса, боится обмануть "робкую, саму себя стыдящуюся" правду живого чувства необъятнымъ разливомъ вширь, общимъ, слишкомъ общимъ и въ этой общности неощутимомъ добромъ, опасается оступиться и упасть въ сверхличную міровую бездонность горя и зла. У С. А. любовь къ ближнему...-- Любовь же къ ближнему въ противоположность любви къ дальнему, какъ она взята была на чувство Достоевскаго, на его чувственную мудрость, какъ она часто бралась въ другихъ терминахъ и берется,-- что она такое? Что-то трепетно-живое, сгущенно-личное, что-то согрѣтое теплымъ дыханіемъ внутренняго человѣка, вниманіемъ и лаской изнутри и внутрь личности, испареніями сердечной влажности, искренней душевности. Она чаще принимается за нѣчто духовное, христіанское по преимуществу въ противоположность раціоналистическому худосочію любви къ дальнему, отвлеченному безличному гуманизму съ его далекими послѣдними человѣками, безличными человѣческими единицами. Но въ Евангеліи есть и совсѣмъ другое, явственно враждебное личной крови и плоти, скорѣе, пожалуй, наружно похожее на любовь къ дальнему, во всякомъ случаѣ совсѣмъ другое.... "Я пришелъ раздѣлить человѣка съ отцемъ его, и дочь съ матерью ея и невѣстку съ свекровью ея. И враги человѣку домашніе его"... Раздѣляющее начало есть, есть это какъ-бы враждебное такой, "слишкомъ липой" любви къ ближнему и въ христіанствѣ,-- въ исторіи, психологіи, въ метафизикѣ Церкви, въ самомъ существѣ, въ самомъ составѣ церковно-христіанскомъ, въ духовномъ опытѣ. Именно оно, именно духовное, попаляющее кровь и плоть около любви, духовный огонь и отъ пламени его вянетъ вотъ то, и вотъ эт о -- живое, свое въ лицѣ ближняго, въ чертахъ близкой жизни, туманится настоящее. Большая тема и не умѣстная для трактованія здѣсь, но во всякомъ случаѣ духовная любовь, испепеляющая на какомъ-то невидимомъ намъ грѣшнымъ огнѣ всякую душевность близкаго и ближнихъ, теплокровность душевной любви,-- есть тоже глубоко личная тайна; здѣсь мистическое постиженіе, проникновеніе духовностью черезъ чуждость и отдаленность въ личное существо людей и вещей мірового бытія, въ личносущее всего и всѣхъ. Несомнѣнно одно: и евангельское "враги человѣку домашніе его" и церковно-аскетическій возгласъ -- мольба къ ближнему: "ради Бога, бѣгу отъ тебя", и всякое такое, если уже внѣ непосредственной любви къ ближнему, то во всякомъ случаѣ и не любовь къ дальнему. Здѣсь начинается въ подлинномъ церковномъ смыслѣ опытъ духовный, а С. А. и Л. Н., каждый по своему, съ своимъ, только въ опытѣ душевнымъ: она, съ ея любовью къ ближнимъ,-- въ христіански-бытовомъ, православно-житейскомъ опытѣ будней жизни, онъ -- въ буддійско-нигилистическомъ, протестантски-евангелистическомъ опытѣ празднованія обновленія, безпрестаннаго освѣженія своего Толстовскаго хорошества. Казалось бы, та-же подлинно Христова духовность добывается въ подвигѣ церковнаго аскетизма, но она не уявима въ литературѣ. Несомнѣнно, совсѣмъ иною духовностью духоборствовалъ Толстой. Даже и Достоевскій былъ только на крайней грани душевности христіанской религіи... едва предчувствуя, чуть предвосхищая то, что тамъ... Но и этотъ едва брежжившій свѣтъ слѣпилъ его и насъ въ немъ. Изъ русскихъ большихъ людей литературы, быть можетъ только Гоголь зналъ опытъ духовной любви; потому-то такъ не умѣлъ онъ выговорить то, что жило въ немъ, не вмѣщаясь въ бренное жилище души. Что-то было въ немъ -- сильнѣе литературнаго слова, даже слова интимнаго собесѣдованія, не потому ли и покрылось оно пепломъ словъ "Переписки", сокрылось отъ глазъ. И не увидала, не узнала этого даже такъ называемая религіозная литература. Литература религіозныхъ исканій послѣднихъ лѣтъ не сумѣла понять здѣсь почти ничего, сдѣлавъ изъ этой духовной сокрытости Гоголя затѣйливую литературную загадку -- игрушку. Скажемъ и такъ, тамъ въ сферѣ подлинной духовности Христовой любви свѣтитъ намъ далекій образъ евангельской Маріи, а, вѣдь, здѣсь, въ семейной драмѣ Толстыхъ, драмѣ душевной по премуществу, мы около Марѳы. И не только С. А., но и Л. Н., оба о земномъ пекутся, но пекутся по разному. Нельзя заспорить того, что Л. Н. весь о земномъ, но только онъ -- "о земномъ" -- "въ концѣ концовъ" и "вообще", "обо всемъ земномъ", она -- непосредственно печется только о земности, данной ей въ удѣлъ. Она -- за помощь единичной бѣдѣ, отдѣльному личному горю; въ чувствѣ жалости къ нимъ и боль, вину чувствуетъ, только за нихъ печется около житейски-возможнаго. но и житейски-правдиваго добра. Онъ подавленъ огромностью зла, ищетъ всеобщаго облегченія, всѣхъ жалѣетъ, всѣхъ и любить хочетъ, и, вину за все ощущая въ себѣ, развивая и вымучивая у другихъ, ищетъ постиженія и достиженія всей полноты соблазняющаго его добра, полнаго воплощенія житейски-конфузной правды. А прежде всего хочетъ всецѣло не чувствовать неправду: "стать вн ѣ зла жизни". Но отдаваясь своему "праведному" теряетъ ошущеніе, пониманіе ея "неправеднаго". Зорко вглядываясь вдаль, не досматриваетъ вблизи. Еще не овладѣвъ своимъ новымъ, уже отщепился, отошелъ отъ стараго; еще не объявъ душею всего чужого, отринулъ это свое. Минутами оглядывается на себя, какъ бы замѣчаетъ это, но потомъ опять такъ выходитъ, что иначе не можетъ и обезсиливается въ упорномъ движеніи къ зовущимъ далямъ. И вотъ слышится С. А -- ѣ это какъ-бы брезгливость его къ той общей ихъ жизни, вмѣстѣ созданной семейной были, къ ихъ общему, но не его теперешнему, къ заботѣ по дому, къ боли о дѣтяхъ, къ мелочамъ, къ деньгамъ, къ имуществу. Свой сталъ какъ чужой далекій. Напримѣръ, въ октябрѣ 1884 г. Л. Н. пишетъ женѣ: "Не могу я душенька, не сердись, приписывать этимъ денежнымъ расчетамъ какую-либо важность. Все это не событіе, какъ, напримѣръ, болѣзнь, бракъ, рожденіе, смерть, знаніе пріобрѣтенное, дурной или хорошій поступокъ, дурныя или хорошія привычки людей намъ дорогихъ и близкихъ, а это наше устройство, которое мы устроили такъ и можемъ перестроить иначе и на сто разныхъ манеръ. Знаю я, что это тебѣ часто, а дѣтямъ всегда невыносимо скучно (кажется, что это все извѣстно), а я не могу не повторять, что счастье и несчастье всѣхъ насъ не можетъ зависѣть ни на волосъ отъ того, проживемъ ли мы что или наживемъ, а только отъ того, что мы сами будемъ. Ну, оставь Костенькѣ милліонъ, развѣ онъ будетъ счастливѣе? Чтобы это не показалось пошлостью, надо пошире, подальше смотрѣть на жизнь. Какова наша съ тобой жизнь съ нашими радостями и горестями, такова будетъ жизнь настоящая у нашихъ дѣтей, и потому важно -- помочь имъ пріобрѣсти то, что давало намъ счастье, и помочь избавиться отъ того, что намъ принесло несчастье, а ни языки, ни дипломы, ни свѣтъ, ни еще меньше деньги не принимали участія въ нашемъ счастьи и несчастьи. И потому вопросъ о томъ, сколько мы проживемъ, не можетъ занимать меня; если приписывать ему важность, онъ заслонитъ то, что точно важно". Біографъ приписываетъ такое нравоученіе: "Но эти -- благія намѣренія и эти благіе совѣты не всегда принимались и одобрялись тѣми, къ кому были обращены". А С. А. очевидно въ отвѣтъ на это письмо писала мужу отъ 23 октября того-же года: "Вчера получили первое письмо; мнѣ стало грустно отъ него. Я вижу, что ты остался въ Ясной не для той умственной работы, которую я ставлю выше всего въ жизни, а для какой-то игры въ Робинзона. Отпустилъ Андріана, которому безъ памяти хотѣлось дожить мѣсяцъ, отпустилъ повара, для котораго тоже это было удовольствіе не даромъ получать свою пенсію, и съ утра до вечера будешь работать ту неспорую физическую работу, которую и въ простомъ быту дѣлаютъ молодые парни и бабы. Такъ ужъ лучше, и полезнѣе было бы съ дѣтьми жить. Ты, конечно, скажешь, что такъ жить -- это по твоимъ убѣжденіямъ и что тебѣ хорошо; тогда это другое дѣло, и я могу только сказать: "наслаждайся", и все-таки огорчаться, что такія умственныя силы пропадаютъ въ колоньи дровъ, ставленьи самоваровъ и шитьѣ сапогъ, что все прекрасно, какъ отдыхъ и перемѣна труда, но не какъ спеціальное занятіе. Ну, теперь объ этомъ будетъ. Если бы я не написала, у меня осталась бы досада, а теперь прошла, мнѣ стало смѣшно, и я успокоилась на фразѣ: "чѣмъ бы дитя не тѣшилось, лишь бы не плакало"". "И въ тотъ же день,-- но словамъ біографа,-- какъ бы спохватившись въ нанесеніи Л. И боли, С. А. спѣшитъ исправить свою ошибку и пишетъ ему теплое слово: "Я вдругъ себѣ ясно представила тебя и во мнѣ вдругъ такой наплывъ нѣжности къ тебѣ. Такое въ тебѣ что-то есть умное, доброе, наивное и упорное и все освѣщено только тебѣ одному свойственнымъ свѣтомъ нѣжнаго участія ко всѣмъ и взглядомъ прямо въ душу людямъ". Тутъ все говоритъ за себя: "взглядъ прямо въ душу людямъ", но, высказывая благія намѣренія и давая благіе совѣты, Л. Н. смотритъ совсѣмъ уже не такимъ взглядомъ. Въ письмѣ его прощающій и любовно ласковый тонъ, большое пониманіе и тепло около "своего добраго ", но, несомнѣнно нѣкоторое недочувствіе "ея злого", сопротивляющагося. Хорошо помочь дѣтямъ избавиться отъ того, что "намъ принесло несчастіе ", однако, тутъ дѣло не въ устраненіи языковъ и дипломовъ, а въ томъ, въ чемъ не только она, но и онъ -- слишкомъ человѣчески безпомощны. Его безсиліе задрапировано ея сопротивленіемъ и, быть можетъ,-- не знаю,-- даже чуточку питается имъ и вообще всякимъ " нашимъ " сопротивленіемъ. Сопротивленіе, помѣхи вообще часто облегчаютъ, даютъ видимость возможности, подобіе правды. Ну, Л. Н. благообразно брезгуетъ ея жизнію, ихъ жизнію, С. А.-- просто безъ щитовъ проникновенности, но-старому, по-жениному сердится: "игра въ Робинзона, наслаждайся" и т. п... Онъ говоритъ мягко и больно уязвляетъ, она раздражается, отъ "добра" его "злою" дѣлается и выходитъ обидно. А скажи она по другому и возразить, пожалуй, нечего. Она какъ-то съ сердцемъ, съ раздраженіемъ понимаетъ, онъ безъ раздраженія не хочетъ знать и чувствовать. И вотъ выходитъ какъ-то такъ, что правдивѣе она во злѣ, чѣмъ онъ въ добрѣ. Та правдивая неправда, которой живетъ С. А., уже всегдашняя, вѣковая, она дана -- передана давнымъ давно, ее не надо за-ново измышлять, создавать, за нее нельзя нести личную отвѣтственность, нужно только покорствовать ей, послушествовать, переживать честно и отвѣтственно и въ предѣлахъ своего поведенія выполнять. "Не я хочу -- то хочетъ жизнь", могла бы и она сказать, ей нужно только хотѣть по волѣ этой данности, угадывать эту волю, чутко и совѣстливо послушествовать ей и любовно, покорно принимать къ сердцу ея велѣнія какъ свои. Не то у Л. Н.; его неправедная правда, лично требовательная, самочинная, своеумная, не данная, а самовольно заданная, съ нею надо заново устраиваться, за свои страхъ и рискъ въ каждомъ изъ безчисленныхъ мгновеній этой новой жизни, въ каждый мигъ дня ужиться по такому-то, по новому, подъять въ этой своей зачинательной жизни ту-же правду жизненности, простоты, искренности, которая такъ властна, такъ стихійна въ старой, изначальной. Не устыдиться, не убояться своего новаго, небывалаго, неоправдавшагося, передъ ликомъ бывалаго, оправданнаго {См. статью мою "Около чуда" во второмъ сборникѣ "Пути" о Толстомъ, стр. 207--209.}. Нужно истинно новое рожденіе,-- неудержный зовъ.
Толстой понималъ это и въ послѣдніе годы жизни, почти наканунѣ ухода, отвѣтилъ на одно изъ безчисленныхъ внѣшнихъ подталкиваній его къ уходу со стороны "доброжелателей": "сдѣлать это надо никакъ не для того, чтобы подѣйствовать на другихъ. Это не въ нашей цласти и не это должно руководить нашей дѣятельностью. Сдѣлать это можно и должно только тогда, когда это будетъ необходимо не для предполагаемыхъ внѣшнихъ цѣлей, а для удовлетворенія внутренняго требованія души, когда оставаться въ прежнемъ положеніи станетъ такъ же нравственно невозможно, какъ физически невозможно не кашлять, когда нѣтъ дыханья" {В. Я. Булгаковъ "У Л, Н. Толстого въ послѣдній годъ его жизни" (стр. 59).}.
Но такъ ли это понималъ Левъ Николаевичъ задолго до ухода въ 80-ые годы, когда не уходя -- уходилъ и уходя -- не уходилъ, когда боролся и воевалъ, не завоевывая; одолѣвая, ослабѣвалъ, обличая, себя изобличалъ, вымогая -- не могъ... Когда въ своемъ обновленіи тамъ и тутъ оставался по-старому и со старымъ, въ своемъ самъ не свой былъ, взлеталъ -- и падалъ со сломанными крыльями.
Выше говорилось о томъ, какъ "нельзя немножко добрымъ быть", т. е. нельзя на бунтъ итти -- немножко, немножко съ обрыва слетѣть,-- нельзя и проклясть немножко. А отъ проклятія старой, осужденной Толстымъ, жизненной данности во имя самочинной заданности, постоянно, въ тотъ или иной мигъ жизни, въ томъ или иномъ поворотѣ ея, движеніяхъ души, встрѣчались въ немъ и сплетались, срастались съ необходимостью изживать эту данность, старую, отринутую сознаньемъ. И не только изживать, какъ что-то внѣшнее, уже чуждое. Изживать, значить и внутренне принимать, все еще любить и все еще радоваться, грѣться около нея. Голой механической необходимостью двигаться можетъ только механическое-же, живая душа живетъ иною необходимостью. Ѣсть и жить это, вѣдь, не вращеніе колеса въ машинѣ, а жизненный религіозный фактъ, и если не проливается на него тепло и свѣтъ изъ новыхъ алтарей, то волею-неволею согрѣвается и освѣщается онъ святыней старой отринутой правды. Жизнь не можетъ стоять ни на чемъ. Живая душа правду изживаемаго,-- пусть скрыто, безмысленно,-- носитъ въ себ ѣ, въ самой возможности. жизни, движеній, поступковъ. Въ движущей силѣ ихъ тайно присутствуетъ эта осмысливающая ихъ правда. Внѣ смысла нѣтъ жизни. И Левъ Николаевичъ въ тѣ 80-ые годы, какъ раньше и послѣ нихъ, ѣлъ и пилъ, двигался и жилъ, былъ въ общеніи съ семьей, съ женой, у него даже д ѣ ти родились, онъ любилъ какъ-то и чѣмъ-то всю эту жизнь вокругъ себя, сорадовался съ этой отвергнутой имъ плотью старой житейскости. А ч ѣ мъ любилъ, новымъ-ли своимъ человѣкомъ, или старымъ, объ этомъ излишне спрашивать, слишкомъ ясно: и старымъ. И никакъ нельзя допустить, что онъ только осужденіемъ этой данности жизни изживалъ ея неизбывность. Пришлось бы допустить, что, если не прямо проклятьемъ, то отрицаніемъ жизни -- жилъ и дышалъ Толстой. А если такъ, если внутренне продолжалъ прикасаться онъ къ этой старой жизни и вдохновляющей ея святынѣ, если внутренне сростался, сплетался съ нею, соединялся душою и тѣломъ, продолжая и даже рождая ее вновь и вновь, и въ себѣ и отъ себя, то не могъ же онъ, не долженъ былъ только тайкомъ, крадучись брать ее. Сорвавъ покровы со старыхъ алтарей -- какъ-же можно просто питаться отъ этихъ алтарей, по-животному! Просфору можно только вкушать, но никакъ нельзя по-необходимости жрать. Нельзя оторвать идеальное начало жизни, ея смыслъ, правду, тепло и свѣтъ отъ таинственной мглистости житья-бытья, акта яденія-питья, рожденія-зарожденія, нельзя это ни въ одну изъ минутъ дня въ году, нельзя разъединить то, что прежде всего соединить стремится всякая правда, всякая религія. И разрывъ, разъединеніе, это -- смерть всякой правды, всякой религіи, всякой святыни, какъ старой, такъ и новой. И съ той, и съ этой стороны здѣсь или утаиваніе, или уже кощунство, мертвящее, страшное; здѣсь зарождается ядъ самыхъ убійственныхъ противорѣчій, гнойнаго, червиваго лицемѣрія, сосущей душу лжи. Изживать жизнь -- и не хотѣть знать, не осязать правды изживаемыхъ поступковъ своихъ, влеченій, желаній, жить безъ "оправданій", это -- загадка. Еще большая загадка отринуть эту правду и изживать осмысливаемое ею дѣйствіе, Въ часахъ и мигахъ, внѣ ощущенія ея живого дыханія. Быть и не добыть правду этого быванія, не овладѣть ею, обезсмысливать силу своихъ переживаній въ самый моментъ ихъ "проживанія", нѣтъ этого нельзя понять, тутъ что-то неладно, ne такъ и никакъ не можетъ быть такъ.
Чувствую, что повторяюсь, много говорю, мало выговаривая, не умѣю выговорить всей остроты и боли вопроса. А мучительно хочется возможно приблизиться къ недосказанной тайнѣ этихъ вопрошаній, какъ-бы зацѣпить, завязать петелькою словъ въ узелокъ загадочно манящій и невидимо тонкій уголокъ вопроса... А остріе здѣсь въ тайнѣ брака и и объемлемой этой тайной проблемѣ плоти жизни, въ неуловимо-убѣгающемъ въ глубь и оттуда загадочно-темнѣющемъ завиткѣ тайны.