Трудно и страшно до конца почувствовать, ну хотя бы то, какъ могъ Толстой писать то, что писалъ онъ объ этомъ въ "Крейцеровой сонатѣ", и потомъ въ "Послѣсловіи", въ то время, когда жена его носила его ребенка. Она носила ребенка, а онъ писалъ "Крейцерову сонату".
Такъ чувствовать полъ, такъ съ сознаніемъ проклясть его к въ то-же время быть въ немъ,-- значитъ разорвать связь правды и жизни до кощунства, значитъ въ проклятіи зарождать, значитъ въ любви быть внѣ правды и въ правдѣ своей самодѣльной -- внѣ любви. Вотъ объективный разсказъ иностраннаго біографа Толстого, когда-то пытавшагося ужиться "около правды " Толстого.
"Его младшая дочь, Александра, родилась 18 іюня 1884 г. при очень тяжелыхъ обстоятельствахъ. Толстой въ это время какъ разъ былъ въ періодѣ острой тоски, вызванной у него тѣмъ, въ чемъ онъ видѣлъ зло внѣшнихъ условій его жизни. Вечеромъ, наканунѣ родовъ, онъ оставилъ домъ, говоря, что не можетъ больше выдерживать жизни въ такой роскоши, и графиня осталась въ неизвѣстности, возвратится ли онъ когда-нибудь назадъ. Скоро начались предродовыя муки и продолжались долго. Графиня сидѣла или лежала, плача, въ саду и отказывалась итти въ комнату. Утромъ въ 5 часовъ когда она услышала, что ея мужъ вернулся, она вошла къ нему въ кабинетъ и спросила его, что же она такое сдѣлала, чтобы ее такъ наказывали: "моя вина только въ томъ, что я не измѣнилась, а ты измѣнился". Толстой сидѣлъ унылый и мрачный и не утѣшалъ ея. Борьба, происходившая въ его душѣ, была для него важнѣе жизни и смерти. Наконецъ, графиня удалилась въ свою комнату, и ребенокъ родился почти сейчасъ же. Но молоко матери было совершенно испорчено страданіями, испытанными ею, и ей запрещено кормить младенца, чему она приписываетъ тотъ фактъ, что ея младшая дочь кажется менѣе похожей на нее, чѣмъ кто либо изъ другихъ дѣтей" (Моодъ).
Какъ можно съ такимъ отношеніемъ къ полу подходить къ женщинѣ, любя ее и не обижая. Если въ душѣ "къ этому" одно только проклинающее н ѣ тъ, безъ тѣни свѣта отъ святыни правды, безъ капельки благославляющей влаги, то это возможно только при сообщничествѣ въ преступленіи. Но если она чувствуетъ по-иному, то тогда его преступленіе -- обманъ, измѣна и предательство..
Разгадка тутъ, быть можетъ, просто въ раціоналистичности "да" и "н ѣ тъ" Толстого, въ одноцвѣтности его утвержденій и отрицаній, въ томъ, что Толстовская "правда" только мертвая маска живыхъ чувствъ, раціоналистически -- грубая запись около мистической глуби жизни. Бракъ -- тайна Божія, таинство Церкви Христовой, и глубокую ночную тайну эту и тѣмъ болѣе свѣтъ отъ святыни таинства никакъ невозможно до конца выговорить, сдѣлать безтайнымъ, вытащить на дневной свѣтъ "и прилѣпиться къ жен ѣ своей, и будетъ два во плоть едину. Тайна сія велика есть". Въ "Аннѣ Карениной", пока Китти носитъ, кормитъ, роститъ, Левинъ теряетъ непосредственное ощущеніе данности смысла своей жизни, опустѣвшимъ сознаніемъ запрашиваетъ о немъ, одинъ, безъ нея, внѣ соединившей ихъ тайны брака. Задаетъ себѣ вопросы объ этой тайнѣ... Просыпается старое, добрачное въ немъ, мужское, духовно-бродячее. Онъ, словно заблудившись, недоумѣвающе ищетъ утраченнаго ощущенія правды жизни, смысла ея; изумленно и странно оглядываясь, пробуетъ зацѣпиться за него разумомъ, отщепившись волею, чувствомъ, и, цѣпляясь, вытягиваетъ упрямый свой разумъ на свѣтъ солнечныхъ лучей. И чуть ощутивъ присутствіе тайны въ сознаніи изумляется изумленіемъ дивнымъ простотѣ мудрости, питающей силу жизни, глубокой, не дающейся сразу простотѣ правды о жизни. А жена?.... "Нѣтъ, не надо говорить ей, это тайна для меня одного нужная, важная и невыразимая словами". И вотъ съ этою, для себя одного тайною, мужской, а не мужнею, внѣбрачной тайной и начинаетъ жить Левинъ въ заключительномъ моментѣ романа. И затѣмъ, привыкнувъ къ ней, ободнявъ въ дневныхъ и будничныхъ узорахъ раціоналистической мысли, уже не Левинъ, а настоящій Левъ Николаевичъ, послѣ Анны Карениной, дальше и смѣлѣе пытается поднять покровъ, рѣшаетъ, что можно не только уже открыть, проявить раціоналистически эту правду о жизни, но и явить, создать, сотворить ее заново изъ себя одного. И вотъ "Исповѣдь" предъ всѣми и попытки, все новыя и новыя, религіозно строится заново, самому -- одному, и "разрушая" творить по-новому по-своему. И разрывается ниточка за ниточкой связь, освященная и закрѣпленная въ таинствѣ брака,-- съ женой, въ тайнѣ рожденія съ семьей, съ бытомъ, съ домомъ съ собственностью, родиной, съ почвой, съ землей, жизнью земною.
Новая истина раскрывается для Л. Н. отрицаніемъ старой, она -- отрицательная истина по-преимуществу, "стоитъ только человѣку не желать имѣть земли и денегъ, чтобы войти въ Царствіе Божіе. Онъ убѣдился, что зло, отъ котораго міръ погибаетъ -- собственность -- не есть законъ судьбы, воля Бога или историческая необходимость, а есть суевѣріе, нисколько не сильное и не страшное, а слабое и ничтожное, и что освободиться отъ этого суевѣрія, разрушить его такъ же легко, какъ разрушить слабую паутину". И онъ всею душой захотѣлъ разрушить родное гнѣздо, покинуть и домъ, и жену, и дѣтей, и поля, и капиталы, и таланты, и все данное ему судьбой, отринуть и сдѣлаться ничего неимущимъ, чтобы заново и самому добывать свое добро, свое право быть добрымъ, свою личную правду.
О внѣшней сторонѣ разрыва въ семьѣ Толстыхъ, имущественной его сторонѣ, еще въ то время откровенно повѣдалъ братъ С. А. Толстой, С. А. Берсъ. "Объ отношеніи къ своему состоянію, сообщаетъ онъ, Л. Н. говорилъ мнѣ, что онъ хотѣлъ избавиться отъ него, какъ отъ зла, которое тяготило его при его убѣжденіяхъ; но онъ поступалъ сначала неправильно, желая перенести это зло на другого, т. е. непремѣнно раздать его, и этимъ породилъ другое зло, а именно энергическій протестъ и большое неудовольствіе своей жены. Вслѣдствіе этого протеста онъ предлагаетъ ей перевести все состояніе на ея имя, и когда она отказалась, онъ то же, и безуспѣшно, предлагалъ своимъ дѣтямъ". Съ откровенностью разсказывалъ Берсъ и о тогдашнихъ отношеніяхъ Л. Толстого къ женѣ: "Теперь къ женѣ своей Л. Н. относится съ оттѣнкомъ требовательности, упрека и даже неудовольствія, обвиняя ее въ томъ, что она препятствуетъ ему раздать состояніе и продолжаетъ воспитывать дѣтей въ прежнемъ духѣ. Жена его, въ свою очередь, считаетъ себя правою и сѣтуетъ на такое отношеніе къ себѣ мужа. Въ ней поневолѣ развились страхъ и отвращеніе къ ученію (толстовскому), послѣдствіямъ его. Между ними даже установился тонъ взаимнаго противорѣчія, въ которомъ слышатся жалобы другъ на друга. Раздать состояніе чужимъ людямъ и пустить дѣтей по міру, когда никто не хочетъ исполнятъ того же, она не только не находитъ возможнымъ, но считала своимъ долгомъ воспрепятствовать этому, какъ мать**.
-- "Мнѣ теперь трудно -- писала объ этомъ времени С. А.-- я все должна дѣлать одна, тогда какъ прежде была только помощницей. Состояніе и воспитаніе дѣтей -- все на моихъ рукахъ. Меня же обвиняютъ за то, что я дѣлаю это и не иду просить милостыню. Неужели я не пошла бы за нимъ, если-бъ у меня не было малыхъ дѣтей? А онъ все забылъ для своего ученья ".
Жена Л. Н., чтобы сохранить состояніе для дѣтей, готова была просить власти объ учрежденіи опеки надъ его имуществомъ.
Это было въ 80-хъ годахъ, съ той поры, въ теченіе 30 лѣтъ, много паросло, много пережито съ обѣихъ сторонъ, но положеніе въ существѣ оставалось тѣмъ же. Имущество переведено на имя Софьи Андреевны, переведено на ея имя и все земное, житейское, бытовое, будничное, землисто- грѣшное, "вся та жизнь, съ которой такъ тягостно считаться". За именемъ же Льва Николаевича остается отрицаніе всего этого, протестующая совѣсть, пассивно сопротивляющаяся правда новой вѣры. Онъ ушелъ, не уходя,-- ушелъ задолго до ухода, ушелъ, оставаясь только внѣшне, пространственно, "дома", въ гнѣздѣ, внутренне-же, душою отринулъ все, со всѣмъ разорвалъ и, разсорившись, устанавливалъ только внѣшнее тридцатилѣтнее перемиріе до смерти, худой миръ, чтобы съ ними быть и ихъ не знать, быть вмѣстѣ и не жить вмѣстѣ, послушествовать и бунтовать, прощать и осуждать, переносить и жалобиться, смиряться и гордиться, любить и холодѣть, прикасаться и брезговать... словомъ, жить и не жить.