-- Ахъ, ты, безстыжіе твои глаза! Хоть немного постыдился бы, пьюга этакій, съ моченымъ-то рыломъ лезть въ добрымъ людямъ! вступилась Ивановна за смиреннаго матросика, который, какъ гласила стоустая молва и моя почтенная хозяйка Авдотья Гавриловна, былъ пламеннымъ обожателемъ и поклонникомъ ея дебелой красоты.
-- Кто моченое рыло? кто пьюга? урву! заоралъ на защитницу Ананьичъ и, вытянувъ впередъ кулакъ, поднесъ его ей подъ самый носъ.
-- Уйди! крикнулъ на него хозяинъ: -- а то, будь я подлецъ, если не накладу тебѣ по первое число!
-- Эва! Хорошо поешь,-- только гдѣ сядешь. Не на таковскихъ наскакиваешь! насмѣшливо замѣтилъ Ананьичъ.
Ананьичъ, вмѣсто отвѣта, показалъ хозяину кулакъ. Василій не могъ снести подобнаго оскорбленія и притомъ еще въ пьяномъ видѣ: черезъ двѣ секунды, его противникъ, награжденный тычкомъ въ зубы и пинкомъ въ брюхо, лежалъ распростертымъ на полу. Собаки, привлеченныя побоищемъ, подняли неистовый лай и одна изъ нихъ даже серьёзно принялась трепать Ананьнча, и еслибы не отогнали ее прочь зрители этой схватки, она изодрала бы ему и платье и лицо. Ананьичъ, освобожденный отъ собаки, поднялся на ноги и снова хотѣлъ сдѣлать наступленіе на Василья, но тотъ успѣлъ предупредить его и здоровымъ толчкомъ въ шею заставилъ отлетѣть въ свою нору и положилъ его пластомъ на всклокоченномъ и истрепанномъ ложѣ.
-- Бѣдный Сеня! всѣ-то обижаютъ тебя! уже лежа на кровати началъ свою обычную пѣсню Ананьичъ:-- нѣтъ, врешь! Ты не смѣй бить меня по скулѣ! На это нѣтъ закона. Что ты нешто палачъ, что смѣешь казнить бѣднаго Сеню?! Нѣтъ! шалишь-мамонишь: на грѣхъ наводишь. Али ты судья какой выискался? Насъ суди губернская, а не баба деревенская! Чувствуешь ли ты это?
-- Какъ же, чувствуетъ мое сердце и мечтаетъ моя внутренность! смѣясь, замѣтилъ Василій и присѣлъ къ гостямъ, которые, какъ бы на ихъ глазахъ произошло самое обыденное и нестоящее плевое дѣло, преспокойно сидѣли за столомъ, разговаривали и, по временамъ, проходились по рюмочкѣ.
Время близилось къ полночи. Хотя языки у всѣхъ стали замѣтно заплетаться, но хмѣльная рѣчь все еще гремѣла и слышалась далеко за предѣлами квартиры. Только матросъ сохранялъ гробовое молчаніе: облокотись головой на руки и упершись локтями въ столъ, онъ неподвижно и безсмысленно глядѣлъ въ свою тарелку, на которой лежалъ кусокъ раздрызганнаго пирога. Подгулявшія бабенки уже не голосили и не трещали сороками (вѣроятно, у нихъ приколотились языки), а разговаривали полушопотомъ. Изъ отрывочныхъ фразъ, которыя долетали до меня изъ ихъ разговора, я выслушалъ назидательныя свѣдѣнія о томъ, что кривобокая Анютка снюхалась съ Алешкой-разногубымъ, что Ванюшка-пархатый совсѣмъ у матки отъ рукъ отбился и -- не доведи Господи -- какъ сдѣлался прилипчивъ женскому полу и т. д. Мужчины рѣшительно не интересовались ни Анютками, ни Алешками, ни Ваньками; они вели разговоры о своихъ дѣлахъ. Сазонычъ толковалъ о лошадяхъ, хозяинъ распространялся о своей профессіи; матросъ, когда на нѣсколько минутъ покидалъ его столбнякъ, толковалъ объ оснасткѣ, управленіи и т. д. кораблей и потомъ, не окончивъ какого-нибудь объясненія, опять погружался въ свое созерцательное состояніе.
Въ разговорѣ, да еще за выпивкой, какъ извѣстно, время быстро проходитъ. Пробившіе гдѣ-то на церковной колокольнѣ часы напомнили пирующимъ о позднемъ времени. Сазонычъ схватился за боковой карманъ и вытащилъ оттуда серебряные часы, но налитые виномъ глаза не позволяли ему разсмотрѣть, который именно часъ. Этому горю помогъ господинъ въ егерскомъ кафтанчикѣ.
-- Сколько? Спросилъ хозяинъ.