-- Бѣдный Сеня! бѣдный Сеня! бормочетъ, онъ про себя, полулежа на полу:-- Всѣ-то обижаютъ бѣднаго Сеню! На-те жгите меня... пейте мою кровь... грабьте меня, проклятики эдакіе! Бѣдный Сеня, честный ты и благородный человѣкъ, а они, анаѳемскія души, не могутъ взять того себѣ въ понятіе... жгутъ тебя... Ну, на: урви! жги меня! обратился онъ въ хозяйкѣ. Но та больше не обращаетъ на него вниманія и продолжаетъ прерванный разговоръ съ своей гостьей.
Бѣдный Сеня, видя, что его никто не хочетъ ни урвать, ни ожечь, становится на четверинки и смиренно уползаетъ въ свой темный мірокъ, гдѣ, послѣ долгихъ попытокъ, взбирается на свое ложе и продолжаетъ произносить какія-то непонятныя и отрывочныя сентенціи.
Подобнаго рода сцены съ Ананьичемъ, какъ я впослѣдствіи убѣдился, повторялись всякій разъ, когда онъ былъ въ подпитіи, а такъ-какъ это подпитіе случалось съ нимъ каждый божій день, то и трагикомедіи разыгрывались тоже каждый день. Иногда въ этихъ сценахъ принималъ участіе и мужъ хозяйки, тогда сцена принимала болѣе серьёзный характеръ, и бѣдный Сеня уползалъ отработанный и уподчиванный здоровенными кулаками Василья Кузьмича. Впрочемъ, это избіеніе не влекло за собою серьёзныхъ послѣдствій: бѣдный Сеня похныкаетъ, бывало, въ свомъ уголкѣ, поскорбитъ о людской злобѣ и несправедливости, да на томъ и покончитъ свой протестъ противъ людскаго насилія; поднесенная же ему со стороны Василья Кузьмича осьмушка, или косушка водки, окончательно мирила его со всѣми окружающими и онъ рѣшительно позабывалъ объ отпущенныхъ тычкахъ и чертоплѣшинахъ. Изъ этого, однакожъ, не слѣдуетъ заключать, чтобы бѣдный Сеня былъ какое-нибудь беззащитное, загнанное, безотвѣтное и пригнетенное существо,-- нѣтъ, онъ былъ своего рода задорный, строптивый и неуживчивый звѣрекъ, особенно когда былъ въ полуподпитіи, или начиналъ опохмѣляться. Тогда подвернуться подъ его стальной и дюжій кулакъ было дѣло рискованное и опасное: онъ могъ исковеркать не только любаго крещенаго человѣка, но даже, пожалуй, зашибить до смерти порядочнаго вола. Только въ положительно пьяномъ видѣ, онъ раскисалъ и отчасти терялъ свой звѣрскій и буйный характеръ; въ этомъ послѣднемъ видѣ онъ былъ опасенъ только одной своей безотвѣтной и болѣзненной женѣ. Жену свою,-- былъ ли онъ трезвъ или непроходимо пьянъ,-- Ананьпчъ обыкновенно держалъ въ проголодь, и было всѣмъ на удивленіе, когда онъ, по доброй волѣ, давалъ ей мѣдную гривну на насущный хлѣбъ или на булку своему бѣдному малюткѣ-сыну. Чѣмъ жила и чѣмъ питалась эта женщина -- это было для меня всегда неизъяснимой загадкой. Бѣдный Сеня всю свою выручку отъ продажи, промѣна, дрессировки, чистки, мытья и т. п. собакъ, всецѣло относилъ въ кабакъ; на долю бѣдной женщины и собакъ, которыхъ Сеня бралъ у разныхъ господъ на прокормленіе и теченіе, перепадало развѣ только нѣсколько копеекъ, и то въ такомъ только случаѣ, когда жена вытаскивала, ихъ у него пьянаго и соннаго изъ кармана. Изъ-за собакъ, которыя ей доставляли грошевую выгоду, эта женщина, да моихъ главахъ, снесла свое послѣднее пальтишко, и въ февральскую стужу осталась чуть не въ одной юбчонкѣ и рваной кацавейкѣ. Но вырученныя отъ заклада своихъ вещей деньги Татьяна, жена Ананьича, не смѣла употреблять въ свою пользу: на нихъ, кромѣ собакъ, она должна была кормить, поить и лелеять и бѣднаго Сеню, который никогда знать не хотѣлъ, что женѣ неоткуда припасти про него ѣды, и что самъ онъ ничего не припасъ себѣ на обѣдъ.
-- Ты должна понимать и чувствовать, что ты есть моя законная жена... ну, значитъ, ты и должна предоставлять мнѣ всякое довольствіе... значитъ, завсегда и жрать мнѣ должна предоставить... Чувствуешь ли ты это, чушка ты полосатая? разсуждалъ Ананьичъ, когда жена Христомъ-Богомъ завѣряла, что у нея нѣтъ гроша за душой на ѣду.
-- Какъ не чувствовать? Я уже давно слышу этотъ молебенъ.,
-- Ну, такъ и чувствуй и понимай! А бѣдному Сенѣ, чтобы сей секундъ было хлебово и другая приличная закуска... Не то -- вотъ: не великъ, а могилой пахнетъ... Понимаешь ты объ этомъ предметѣ? спрашивалъ онъ, указывая Татьянѣ на свой дюжій кулакъ.
Эти сцены повторялись каждый день, и каждый день все ближе и ближе приводилъ Татьяну къ тому фатальному и неизбѣжному положенію, которое, противъ воли, иногда принуждаетъ бѣдняка протягивать руку и кормиться христовымъ именемъ.
Такая жизнь и постоянныя заботы о грудномъ ребенкѣ довела Татьяну до того, что она походила больше на высушенную мумію, чѣмъ на живое существо; ребенокъ, подобно своей матери, былъ тоже хилый, болѣзненный и чахоточный, и нужно было удивляться, какъ только держалась душа въ этомъ маленькомъ, хрупкомъ, худенькомъ и слабенькомъ созданіи. Какимъ образомъ встрѣтились и сошлись Ананьичъ и Татьяна -- мнѣ неизвѣстно: послѣдняя, когда я заводилъ съ ней разговоръ объ этомъ предметѣ, всегда заминала рѣчь и не любила распространяться о своей первой встрѣчѣ съ Ананьичемъ. Знаю только, что Татьяна прожила съ Ананьичемъ болѣе 15 лѣтъ и всѣ эти 15 лѣтъ представляли непрерывный рядъ лишеній, бѣдствій, горя, слезъ и побоевъ для бѣдной женщины и бывшихъ у нея дѣтей, умиравшихъ, къ своему благополучію, въ самомъ раннемъ возрастѣ. Ананьичъ былъ незаконный сынъ какого-то помѣщика одной изъ внутреннихъ губерній, который свое дѣтище, вскорѣ послѣ появленія его на бѣлый свѣтъ, много не думая, записалъ въ число своихъ дворовыхъ людей и послѣ опредѣлилъ -- состоять при псовой охотѣ. Такимъ образомъ, бѣдный Сеня, съ самыхъ юныхъ лѣтъ, осужденъ былъ постоянно находиться въ пьяномъ и развращенномъ обществѣ полудикихъ псарей и псовъ, не зная и не обучаясь никакому ремеслу, кромѣ охоты и гоньбы за лѣснымъ звѣремъ. Съ освобожденіемъ отъ крѣпостной зависимости, бѣдный Сеня былъ отпущенъ бариномъ на всѣ четыре стороны, не имѣя за душой ни гроша денегъ, а въ будущемъ -- никакой надежды на устройство своей участи. Холодный, голодный и полуоборванный, явился онъ въ Петербургъ, гдѣ его профессія отчасти спасла его отъ голодной и холодной смерти: она свела его со всѣми петербургскими собачниками, и если не дала обезпеченнаго куска хлѣба, то доставила отъ любителей и покровителей собачьяго племени деньги на вино, и вмѣстѣ съ тѣмъ, открыла безконечную перспективу выпивокъ въ будущемъ. Поощряемый этими любителями породистыхъ собакъ, которые, чтобы завладѣть приглянувшеюся имъ собакою, не гнушались даже предлагать бѣдному Сенѣ, просто-на-просто, украсть ее,-- Сеня сдѣлался отчаяннымъ собачникомъ: онъ покупалъ и продавалъ собакъ, занимался мѣною ихъ съ выговоромъ себѣ извѣстнаго барыша за смѣну, а въ крайнемъ случаѣ, положительно не брезговалъ воровать или заманивать чужихъ собакъ съ улицы въ свою берлогу и послѣ хладнокровно выжидать въ "Полицейскихъ Вѣдомостяхъ" краснорѣчиваго объявленія, что нашедшему пропавшую или сбѣжавшую собаку дано будетъ столько-то вознагражденія. Если же такого объявленія не было или было непредѣленно объявлено, что будетъ дано приличное вознагражденіе, Ананьичъ, безъ всякихъ церемоній, украденную собаку выдавалъ за свою и продавалъ первому подвернувшемуся подъ руки охотнику-любителю. Всѣ эти законныя и незаконныя операціи доставляли бѣдному Сенѣ изрядный барышъ, но этотъ барышъ мало приносилъ ему пользы, потому что всецѣло дѣлался неотъемлемою добычею питейныхъ домовъ, грязныхъ харчевень и темныхъ притоновъ. Во время этой безшабашной и разгульной жизни, бѣдный Сеня встрѣтилъ Татьяну, познакомился и, наконецъ, коротко сошелся съ ней. Короткія отношеніе ея къ Ананьичу были завершены законнымъ бракомъ, который принудилъ ее оставить мѣсто, на которомъ она служила въ качествѣ горничной. Чѣмъ полюбился ей Ананьнчъ -- дѣло непонятное для меня: бѣдный Сеня, кромѣ своего высокаго роста, не могъ похвастаться ничѣмъ привлекательнымъ. Вѣчно всклоченные и нечесанные черные волосы, выпученные и довольно безсмысленные глаза, постоянно налитые виномъ, плоскій и низенькій носъ на широкомъ и скуловатомъ лицѣ и толстыя, отвисшія любострастныя губы -- вотъ, приблизительно, его незавидный портретъ. Влюбиться въ подобную физіономію болѣе, чѣмъ странно; но, какъ извѣстно, эти странности встрѣчаются на бѣломъ свѣтѣ сплошь да рядомъ, слѣдовательно нечего удивляться, что и Татьянѣ ворона понравилась лучше яснаго сокола.
Впрочемъ, я удалился отъ разсказа; пора обратиться къ нашимъ собесѣдницамъ, снова принявшимся роснивать кофе и вести бесѣду по душѣ.
-- Вотъ, какъ видите, всякій-то божій день идетъ у насъ эта канитель! Я тебѣ скажу, кумушка, просто головонька идетъ кругомъ! начала свою іереміаду Авдотья Гавриловна, наливая гостьѣ чашку кофе и покачивая головой въ сторону Ананьича, уже улегшагося на своей кровати.