Кандальники зазвонили цепями, заглушая церковный благовест, и запели жалостно и протяжно:
— Подайте несчастненьким христа-ради!..
Бабы подбегали и совали в руки каторжан лепешки. Начальник конвоя подгонял этап:
— Шагай, шагай! Не задерживай!
— Господин унтер! — на ходу заговорил староста арестантов, крепкий кандальник. — У мужиков престол, пиво варили: надо бы ростах сделать.
— Шагай, шагай! — сурово прикрикнул начальник этапа.
— Эх, служба! Души в тебе нет!
— Знай шагай! По уставу души не полагается. Перепьетесь тут с мужиками, а я отвечай потом.
Конвойные ускорили шаг и подгоняле арестантов прикладами ружей.
Этап уж миновал пестрый столб на околице и двинулся дальше по обочине шоссе, — тут было легче итти тропой, огибая пирамидки щебня, запасенного для ремонта. Мальчишки по одному отстали. Ерухим выглянул из-под веретья и сел на подводе: ему сделалось душно под покрывалом. На последней, крытой старой обветренной соломою избе села была вывеска с тремя черными буквами: «МВД», что значило «Московский воспитательный дом». Когда этап поравнялся с этой избою, из подворотни выскочила и залаяла шавка, в окнах мелькнуло несколько лиц, и вдруг из калитки выбежало целое стадо ребятишек, быстроглазых, оборванных, грязных, простоволосых.