-- Потому что я не воюю со стариками, -- ответил Говэн.
-- Старый священник хуже молодого. Бунт, проповедуемый седовласым человеком, особенно опасен. Морщины внушают доверие. Избегай всякой сентиментальности, Говэн. Не спускай глаз с Тампльской башни.
-- С Тампльской башни? Я бы выпустил из нее дофина. Я не воюю с детьми.
Взгляд Симурдэна принял строгое выражение, и он проговорил:
-- Говэн, знай, что следует воевать с женщиной, если ей имя Мария-Антуанетта, со стариком, если ему имя Пий VI, и с ребенком, если его зовут Людовик Капет.
-- Мой любезный учитель, я политикой не занимаюсь.
-- Но все-таки тебе следует стараться о том, чтобы не выставлять себя опасным человеком. Почему при штурме Косе, когда бунтовщик Жан Третон, окруженный со всех сторон, ринулся один, с саблей в руке, против целой колонны, ты воскликнул: "Расступитесь! Пропустите его!"
-- Потому, что для полутора тысяч человек было бы позорно убивать одного человека.
-- А почему при Кайлыри-д'Астильэ, когда ты увидел, что твои солдаты собираются убить вандейца Жозефа Безье, который был тяжело ранен и едва мог ползти, ты воскликнул: "Прочь! Я сам его прикончу!" и затем ты выстрелил из пистолета в воздух?
-- Потому что лежачего не бьют.