-- Я уже не графъ Гриффенфельдъ, -- продолжалъ Шумахеръ: -- я уже не великій канцлеръ Даніи и Норвегіи, не временщикъ, который раздаетъ королевскія милости, не всемогущій министръ. Я презрѣнный государственный преступникъ, измѣнникъ, политическая чума. Надо имѣть много смѣлости, чтобы безъ брани и проклятій говорить обо мнѣ съ тѣми, которые обязаны мнѣ своими почестями и богатствомъ. Нужна большая преданность, чтобы перешагнуть, не будучи ни тюремщикомъ, ни палачомъ, порогъ этой темницы. Надо имѣть много героизма, дитя мое, чтобы являться сюда, называясь моимъ другомъ... Нѣть, я не буду неблагодаренъ, подобно всѣмъ людямъ. Этотъ юноша заслужилъ мою признательность. Не показалъ ли онъ мнѣ своего участія, не ободрялъ ли меня?...
Этель съ горечью слушала эти слова, которыя обрадовали бы ее нѣсколько дней тому назадъ, когда этотъ Орденеръ былъ для нея еще моимъ Орденеромъ. Послѣ минутнаго молчанія, Шумахеръ продолжалъ торжественнымъ тономъ:
-- Слушай, дитя, внимательно, я хочу поговорить съ тобой о важномъ дѣлѣ. Я чувствую, что силы медленно оставляютъ меня, жизнь мало по малу гаснетъ; да, дитя мое, мой конецъ приближается.
Подавленный стонъ вылетѣлъ изъ груди Этели.
-- Ради Бога, батюшка, не говорите этого! Пожалѣйте вашу несчастную дочь! Вы тоже хотите меня покинуть? Что станется со мною, одинокой на свѣтѣ, если я лишусь вашего покровительства?
-- Покровительство изгнанника! -- сказалъ отецъ, поникнувъ головой: -- Вотъ объ этомъ-то я и думалъ, потому что твое будущее благосостояніе занимает меня гораздо болѣе, чѣмъ мои прошлогоднія бѣдствія... Выслушай и не перебивай меня. Дитя мое, Орденеръ вовсе не заслуживаетъ, чтобы ты такъ сурово относилась къ нему, и до сихъ поръ я не думалъ, чтобы ты питала къ нему отвращеніе. Наружность его привлекательна, дышетъ благородствомъ; положимъ, что это еще ничего не доказываетъ, но я принужденъ сознаться, что замѣтилъ въ немъ нѣсколько добродѣтелей, хотя ему достаточно обладать человѣческой душой, чтобы носить въ себѣ зародышъ всѣхъ пороковъ и преступленій. Нѣтъ пламени безъ дыму!
Старикъ опять остановился и, устремивъ на дочь свой пристальный взоръ, добавилъ:
-- Предчувствуя близость своей кончины, я размышлялъ о немъ и о тебѣ, Этель; и если онъ, какъ я надѣюсь, возвратится, я избираю его твоимъ покровителемъ и мужемъ.
Этель поблѣднѣла и вздрогнула; въ ту минуту, когда блаженныя грезы оставили ее навсегда, отецъ пытался осуществить ихъ. Горькая мысль -- такъ я могла быть счастлива! -- еще болѣе растравила ея отчаяніе. Несчастная дѣвушка не смѣла вымолвить слова, опасаясь, чтобы не хлынули изъ глазъ ея душившія ее слезы.
Отецъ ожидалъ отвѣта.