-- Какъ! -- сказала она, наконецъ, задыхающимся голосомъ, -- Вы назначали мнѣ его въ мужья, батюшка, не зная его происхожденія, его семьи, его имени?
-- Не назначалъ, дитя мое, а назначилъ.
Тонъ старика былъ почти повелителенъ. Этель вздохнула.
-- Назначилъ, повторяю тебѣ; да и что мнѣ за дѣло до его происхожденія? Мнѣ не надо знать его семьи, если я знаю его самого. Подумай: это единственный якорь спасенія, на который ты можешь разсчитывать. Мнѣ кажется, что, по счастію, онъ не питаетъ къ тебѣ того отвращенія, какъ ты выказываешь къ нему.
Бѣдная дѣвушка устремила свой взоръ къ небу.
-- Ты понимаешь меня, Этель; повторяю, что мнѣ за дѣло до его происхожденія? Очевидно, онъ не знатнаго рода, потому что родившагося во дворцѣ не учатъ посѣщать тюрьмы. Да, дитя мое, оставь свои горделивыя сѣтованія; не забудь, что Этель Шумахеръ уже не княжна Воллинъ, не графиня Тонгсбергъ; ты низведена теперь ниже той ступени, откуда сталъ возвышаться твой отецъ. Будь счастлива и довольна судьбой, если этотъ человѣкъ, какого бы онъ нибылъ рода, приметъ твою руку. Даже лучше, если онъ не знатнаго происхожденія, по крайней мѣрѣ, дни твои не будутъ знать бурь, возмущавшихъ жизнь твоего отца. Вдали отъ людской ненависти и злобы, въ неизвѣстности, твоя жизнь протечетъ не такъ, какъ моя, потому что кончится лучше, чѣмъ началась...
Этель упала на колѣни передъ узникомъ.
-- Батюшка!.. Сжальтесь!
Онъ съ удивленіемъ протянулъ руки.
-- Что ты хочешь сказать, дитя мое?