Тутъ онъ вышелъ и заперъ за мною задвижки двери и замки.
Окно выходило на четыреугольный дворъ, довольно пространный, кругомъ котораго съ четырехъ сторонъ возвышалось большое шестиэтажное зданiе изъ тесаннаго камня. Трудно представить себѣ что-нибудь омерзительнѣе, голѣе и унылѣе для глаза, чѣмъ этотъ четыреугольный фасадъ, истыканный множествомъ рѣшотчатыхъ оконъ, въ которыхъ съ низу до верху торчала куча лицъ блѣдныхъ и худыхъ, сдавленныхъ одно другимъ, какъ камни въ стѣнѣ, лицъ, изъ которыхъ каждое, казалось, какъ-будто въ рамкѣ, въ четвероугольникѣ желѣзныхъ рѣшотокъ. Все это были заключеные, пока еще зрители церемонiи, будущiе въ ней актеры. Они похожи были на бѣдныхъ грѣшниковъ у отдушинъ чистилища, выходящихъ въ адъ.
Всѣ молча смотрѣли на дворъ, пока еще пустой. Они ждали. Между этими угасшими и безцвѣтными лицами, тамъ и сямъ блистали нѣсколько глазъ пронзительныхъ и живыхъ, какъ огненныя точки.
Каменный четвероугольникъ, окружающiй дворъ, не замыкаетъ его со всѣхъ сторонъ. Одинъ изъ четырехъ фасадовъ зданiя (восточный) разрѣзанъ посрединѣ и соединенъ съ сосѣдней стѣною желѣзной рѣшоткой. Эти ворота выходятъ на другой дворъ, нѣсколько поменьше перваго, и тоже кругомъ обставленный стѣнами и почернѣвшими башенками.
Вокругъ главнаго двора у стѣнъ тянутся каменныя скамьи. Посреди возвышается желѣзный согнутый стержень, назначенный для фонаря.
Пробило двѣнадцать часовъ. Большiя заднiя ворота, спрятанныя въ углубленiи, вдругъ отворились. Повозка, сопровождаемая грязными и плюгавыми солдатами, въ синихъ мундирахъ съ красными эполетами и жолтыми лямками, тяжело и съ громомъ въѣхала на дворъ, какъ-будто везла ломаное желѣзо. Это этапная стража каторжниковъ и кандалы.
Въ туже минуту, какъ-будто этотъ шумъ пробудилъ всю тюрьму, зрители у оконъ, доселѣ тихiе и неподвижные, разразились радостными криками, пѣснями, угрозами, ругательствами, смѣшанными съ взрывами хохота, горькаго для ушей. Глядя на нихъ, можно было подумать, что это дьявольскiя хари. Что ни лицо, то гримаса; кулаки высунулись изъ рѣшотокъ, голоса заревѣли, глаза заблистали, и мнѣ стало страшно при видѣ столькихъ искръ изъ-подъ полупотухшаго пепла.
Между-тѣмъ, надсмотрщики, отъ которыхъ по одеждѣ и по ужасу на лицахъ отличались нѣсколько любопытныхъ, прошедшихъ изъ Парижа, преспокойно принялись за работу. Одинъ изъ нихъ влѣзъ на повозку и сбросилъ товарищамъ кандалы, арканы и цѣлый ворохъ холщевыхъ панталонъ. Тутъ они раздѣлили работу: одни отправились растягивать въ одномъ углу двора длинныя цѣпи, которыя на ихъ странномъ языкѣ назывались веревочками; другiе разстилали по мостовой тафту, т. е. рубахи и панталоны; а самые смѣтливые разсматривали, подъ надзоромъ своего капитана, маленькаго приземистаго старичка, по-одиночкѣ желѣзные ошейники, которые тутъ-же они пробовали, сверкая ими на мостовой. И все это дѣлалось при насмѣшливыхъ возгласахъ заключенныхъ; крики ихъ покрывались громкимъ хохотомъ каторжныхъ, для которыхъ все это приготовлялось и которые виднѣлись за рѣшотками старой тюрьмы, выходящей на маленькiй дворикъ.
Когда окончились всѣ эти приготовленiя, господинъ, весь вышитый серебромъ, и котораго называли господиномъ инспекторомъ далъ приказъ господину директору тюрьмы; и вотъ минуту спустя, двое или трое воротъ изрыгнули вдругъ, и будто кучками, на дворъ людей отвратительныхъ, крикливыхъ, оборваныхъ. Это были каторжные.
Появленiе ихъ удвоило радостные крики у оконъ. Нѣкоторые изъ нихъ, громкiя имена въ каторгѣ, были привѣтствованы взрывами криковъ и рукоплесканiй, которые они принимали съ какою-то гордою скромностью. Большинство носило нѣчто въ родѣ шляпъ, самодѣльщину изъ казематной соломы, и все престранной формы, для того, чтобъ въ городахъ и селенiяхъ шляпа обращала вниманiе на голову. Этимъ еще болѣе рукоплескали. Одинъ изъ нихъ, возбудилъ особенный взрывъ энтузiазма: юноша лѣтъ семнадцати съ лицомъ молоденькой дѣвушки. Онъ вышелъ изъ секретнаго отдѣленiя, гдѣ просидѣлъ съ недѣлю: изъ соломы онъ смастерилъ себѣ одежду, въ которую былъ окутанъ съ головы до ногъ, и вкатился на дворъ колесомъ съ проворствомъ змѣи. Этотъ шутъ былъ осужденъ за воровство. Поднялась буря рукоплескаiй и радостныхъ криковъ. Каторжные отвѣчали, и вышла ужасающая сцена изъ этой смѣси веселости между каторжными-признанными и каторжными-кандидатами. Было тамъ и общество въ лицѣ надсмотрщиковъ и испуганныхъ посѣтителей, но преступленiе глумилось надъ нимъ и страшную казнь превращало въ семейный праздникъ.