По-мѣрѣ-того какъ они появлялись, ихъ вводили между двухъ рядовъ этапныхъ солдатъ въ маленькiй дворикъ, за рѣшоткой, гдѣ ждалъ ихъ докторскiй смотръ. Тамъ каждый изъ нихъ испытывалъ послѣднее усилiе, чтобъ избѣгнуть путешествiя, представляя какой-нибудь предлогъ нездоровья: больные глаза, хромую ногу, искалѣченную руку. Но почти всегда они оказывались годными для каторги; и тогда каждый безпечно утѣшался, забывъ въ одну минуту про вымышленную болѣзнь всей жизни.
Рѣшотка малаго двора отворилась. Сторожъ сталъ дѣлать имъ алфавитную перекличку, и тогда они выходили одинъ за другимъ и каждый каторжный равнялся въ углу большаго двора съ своимъ случайнымъ товарищемъ по заглавной буквѣ. Такимъ-образомъ каждому отведено мѣсто; каждый несетъ цѣпь свою рядомъ съ неизвѣстнымъ; и если случится, что у каторжнаго есть другъ, цѣпь ихъ разлучитъ. Послѣднее изъ несчастiй.
Когда, такимъ-образомъ, вышло ихъ человѣкъ тридцать, рѣшотку затворили. Этапный выровнялъ ихъ палкой, бросилъ предъ каждымъ изъ нихъ рубаху, куртку и панталоны изъ толстаго холста, потомъ далъ знакъ и всѣ стали раздѣваться. Неожиданная соучайность, какъ-будто нарочно, превратила это униженiе въ пытку.
Погода до-сихъ-поръ стояла довольно сносная; и если октябрьскiй вѣтеръ холодилъ воздухъ, зато онъ иногда разрывалъ въ сѣрыхъ тучахъ прогалину, изъ которой падалъ сонечный лучъ. Но только каторжные сняли съ себя тюремное рубище, въ ту минуту, когда они, голые, отдавались подозрительному осмотру сторожей и любопытнымъ взглядамъ горожанъ, которые вертѣлись около нихъ, осматривая ихъ плечи, небо почернѣло, вдругъ прыснулъ холодный осеннiй ливень и, какъ изъ ведра, захлесталъ по двору, по обнаженнымъ головамъ, по нагому тѣлу каторжныхъ, по ихъ жалкому тряпью, брошенному на мостовой.
Въ одинъ мигъ дворъ очистился отъ всего, что не было сторожъ, этапный; парижскiе буржуа прiютились, кой-гдѣ подъ крыльцами.
А ливень лилъ, какъ изъ ведра. На дворѣ оставались одни каторжные, голые и промоченные на затопленной мостовой. Мертвое молчанiе смѣнило ихъ шумную болтовню. Они дрожали, щолкая зубами; ихъ изхудалыя ноги, ихъ узловатыя колѣна бились одно о другое, и жалко было видѣть, какъ они натягивали на посинѣвшее тѣло смоченныя рубахи, куртки, панталоны, которыя можно было выжать. Нагота была-бы сноснѣе.
Одинъ только, какой-то старикъ, сохранилъ нѣкоторую веселость. Обтираясь мокрой рубашкой, онъ сказалъ, что этого не было въ программѣ, потомъ засмѣялся, показавъ небу кулакъ.
Когда они всѣ одѣлись въ походныя платья, ихъ повели партiями, отъ двадцати до тридцати человѣкъ, на другой уголъ двора, гдѣ ихъ ожидали кордоны, вытынутые на мостовой. Эти кардоны суть ничто иное, какъ длиные и крѣпкiя цѣпи, перерѣзанныя вертикально чрезъ каждые два фута другими цѣпями покороче, къ оконечности которыхъ прикрѣпляется четыреугольный ошейникъ, открывающiйся съ другаго конца посредствомъ шарнира и желѣзнаго шпинька. Въ такiе ошейники заковываютъ шею каторжнаго на все время похода. Эти кордоны, растянутые на землѣ, довольно-хорошо изображаютъ большую позвоночную кость рыбы.
Каторжныхъ усадили въ грязи на мокрую мостовую, примѣрили имъ ошейники, потомъ два острожные кузнеца, вооруженные ручными наковальнями, заковали ихъ, по холодному желѣзу, сильными ударами огромныхъ молотовъ.Минута эта ужасна; самые смѣлые блѣднѣютъ. Отъ каждаго удара молота по наковальнѣ, прислоненной къ спинѣ, вздрагиваетъ подбородокъ пацiента; малѣйшее движенiе назадъ, и черепъ можетъ быть раздробленъ, какъ орѣховая скорлупа.
Послѣ этой операцiи, они прiуныли. Слышалось только звяканьое цѣпей, да по временамъ крикъ и глухой ударъ палки конвойныхъ по спинѣ какого-нибудь упрямца. Были такiе, что плакали; старики вздрагивали и закусывали губы. Я съ ужасомъ смотрѣлъ на эти зловѣщiе профили въ желѣзныхъ рамкахъ.