Да, ихъ товарищъ! Нѣсколько дней послѣ, и я могъ бы служить для нихъ зрѣлилищемъ.
Я остался у окна, неподвижный, оцѣпенѣвшiй, пораженный. Но когда я увидѣлъ, что пять кордоновъ обратились въ мою сторону, кинулись на меня съ отвратительно-дружелюбными словами; когда я услышалъ шумный громъ ихъ цѣпей, ихъ шаговъ у самой стѣны моей, мнѣ показалось, что это стадо чертей уже лѣзло къ моей жалкой кельѣ, я закричалъ, я бросился къ двери и сталъ разбивать ее: но не было средствъ къ побѣгу. Запоры были снаружи. Потомъ, я какъ-будто услышалъ еще ближе голоса каторжныхъ. Ихъ отвратительныя лица, какъ-будто уже показалось въ окнѣ моемъ, я еще разъ вскрикнулъ отъ страха и упалъ въ обморокъ.
XIV
Когда я пришолъ въ себя, была уже ночь. Я лежалъ на койкѣ; фонарь, мерцавшiй на потолкѣ, помогъ мнѣ разглядѣть другiя койки, вытянутыя въ рядъ въ обѣ стороны отъ моей. Я понялъ, что меня перенесли въ больницу.
Я провелъ нѣсколько минутъ безъ мысли и безъ памяти, отдавшись весь блаженству лежать на постели. Конечно, въ былое время, эта госпитальная и тюремная койка заставила-бы меня отвернуться отъ отвращенiя и привередливости; но я былъ уже не тотъ человѣкъ. Простыни сѣроватыя и грубыя, одѣяло тощее и дырявое; тюфякъ отзывался соломой. Ничего! мнѣ было просторно потягиваться подъ этими грубыми простынями; подъ этимъ одѣяломъ, какъ-бы ни было оно плохо, я чувствовалъ, что во мнѣ исчезалъ мало-по-малу холодъ, доходившiй до мозга въ костяхъ, холодъ къ которому я уже привыкъ. Я опять заснулъ.
Страшный шумъ разбудилъ меня; день только занимался. Шумѣли на дворѣ. Постель моя стояла у окна; я всталъ на нее, чтобъ посмотрѣть, что тамъ такое.
Окно выходило на большой дворъ Бисетры. Онъ былъ полонъ народа; два ряда ветерановъ, среди этой толпы, съ трудомъ сохраняли узкую дорожку, проходившую черезъ дворъ. Между этихъ двухъ рядовъ солдатъ медленно, покачиваясь изъ стороны въ сторону, ѣхало пять длинныхъ повозокъ, набитыхъ людьми. Отправлялись каторжные.
Повозки были открыты. Въ каждой помѣщалось по кордону. Каторжные сидѣли вдоль, по сторонамъ, сомкнувшись спинами, и отдѣленные другъ отъ друга общей цѣпью, тянувшеюся во всю длину повозки и на концѣ которой стоялъ съ заряженнымъ ружьемъ конвойный часовой.
Ихъ цѣпи гремѣли, и при каждомъ толчкѣ повозки можно было видѣть, какъ прыгали ихъ головы какъ болтались ихъ висѣвшiе наружу ноги.
Частый и мелкiй дождь холодилъ воздухъ; холщевые панталоны, изъ сѣрыхъ ставшiе уже черными, прилипали къ ихъ колѣнамъ. Вода сочилась съ длинныхъ бородъ, съ короткихъ волосъ; лица посинѣли; видно было какъ они зябнутъ, и какъ стучатъ ихъ зубы отъ бѣшенства и холода. Впрочемъ, ни одного движенiя. Разъ прикованный къ цѣпи, человѣкъ становится дробью того отвратительнаго цѣлаго, которое называется кордономъ и движется, какъ одинъ человѣкъ. Разсудочная способность остается въ сторонѣ; каторжный ошейникъ осуждаетъ ее на смерть; а самое животное получаетъ нужды и аппетиты только въ извѣстные часы. Такъ неподвижные, большею-частiю полунагiе, съ открытыми головами и болтавшимися ногами, они начинали свой двадцати-пяти-дневный походъ, посаженные на однѣ и тѣже повозки, одѣтые въ одну и туже одежду для жаркаго iюльскаго солнца и для холодныхъ ноябрскихъ дождей. Какъ не сказать, что люди хотятъ заставить и самое небо играть наполовину роль палача.