XXI
Я теперь покоенъ; все кончено, совершенно кончено. Я вышелъ изъ невыносимой тоски, въ которую впалъ послѣ посѣщенiя директора. Потому-что, признаюсь, я еще надѣялся... Теперь, слава Богу, я не надѣюсь больше.
Вотъ что случилось.
Ровно въ половинѣ седьмаго, -- виноватъ, немного раньше -- отворилась дверь моего каземата. Вошелъ сѣдой старичокъ въ темной шинели. Онъ распахнулъ ее, и я увидѣлъ подрясникъ, бѣлый рабатъ. То былъ священникъ.
Только не тюремный священникъ. Становилось страшно.
Онъ сѣлъ напротивъ меня съ благосклонной улыбкой, потомъ покачалъ головою и поднялъ глаза къ небу, т. е. къ своду моего каземата. Я понялъ его. -- Сынъ мой, сказалъ онъ мнѣ, приготовились-ли вы?
Я отвѣчалъ ему слабымъ голосомъ: я не приготовился, но готовъ.
Однакожь, зрѣнiе мое помутилось, ледяной потъ проступилъ по всѣмъ членамъ, я чувствовалъ какъ начинали вздуваться виски, а уши наполнялись шумомъ.
Между-тѣмъ, какъ я покачивался на стулѣ, какъ полусонный, добрый старичокъ говорилъ. По-крайней-мѣрѣ, такъ мнѣ показалось, да и помню я, что губы его шевелились, руки двигались, глаза блестѣли.
Дверь во второй разъ отворилась. Шумъ засововъ и замковъ вывелъ насъ обоихъ, меня изъ столбняка, его изъ рѣчи. Вошолъ какой-то господинъ въ черномъ фракѣ, вмѣстѣ съ директоромъ, и низко мнѣ поклонился. У этого человѣка было на лицѣ нѣчто офицiально печальное, какъ у распорядителей похоронныхъ процессiй. Въ рукахъ онъ держалъ свертокъ бумагъ.