На поворотѣ корридора къ намъ присталъ священникъ. Онъ только что позавтракалъ.
Когда мы выходили изъ сторожки, директоръ ласково пожалъ мнѣ руку и усилилъ конвой четырьмя ветеранами.
У дверей больницы умирающiй старикъ закричалъ мнѣ: до свиданiя.
Мы вышли, наконецъ, на дворъ. Я вздохнулъ: это меня освѣжило.
Не долго шли мы на чистомъ воздухѣ. Карета съ почтовыми лошадьми, уже совсѣмъ заложенная, стояла на первомъ дворѣ; таже самая карета, въ которой я сюда прiѣхалъ, нѣчто въ родѣ длинной колымаги, разгороженной вертикально на два отдѣленiя проволочною рѣшоткою, да такою частою, что можно было подумать, что она вязаная. Оба эти отдѣленiя снабжены дверцами: одна спереди, другая сзади кареты. И все это до того грязно, засалено, запылено, что похоронныя дроги нищихъ въ сравненiи съ этой колымагой, кажутся парадной каретой.
Прежде чѣмъ погребсти себя въ этой двуколесной могилѣ, я бросилъ взглядъ на дворъ, -- одинъ изъ тѣхъ отчаянныхъ взглядовъ, отъ которыхъ, кажется, должно-бы сокрушиться стѣны. Дворъ, небольшая площадка, усаженная деревьями, былъ переполненъ болѣе зрителями, чѣмъ каторжными. О сю пору толпа!
Точно также какъ и въ день отправленiя каторжныхъ, моросилъ осеннiй дождь, частый и холодный, который мороситъ и теперь, когда я пишу это, и, безъ сомнѣнiя, промороситъ цѣлый день; онъ переживетъ меня.
Дороги были размыты, дворъ полонъ грязи и лужъ. Я съ удовольствiемъ смотрѣлъ на толпу, которая вязла въ такой грязи.
Мы влѣзли въ колымагу: экзекуторъ съ жандармомъ въ переднее отдѣленiе; священникъ, я и другой жандармъ въ заднее. Около кареты четыре конныхъ жандарма. Такимъ образомъ, безъ почтальона восемь человѣъ на одного.
Въ то время, какъ я влѣзалъ, какая-то сѣроглазая старуха сказала: "это получше кордона".