-- Не бойтесь, долго васъ не стану поминать.
Въ эту минуту, его табакерка, которую онъ мнѣ протягивалъ, наткнулась на раздѣлявшую насъ рѣшотку. Толчекъ кареты, и она, раскрытая, упала къ ногамъ жандарма.
-- Проклятая перегородка! воскликнулъ экзекуторъ, -- не несчастiе ли это, продолжалъ онъ, оборотившись ко мнѣ, -- табакъ-то весь просыпался.
-- Я теряю больше васъ, отвѣчалъ я, улыбаясь.
Онъ сталъ подбирать табакъ, ворча сквозь зубы: -- Больше меня; легко сказать. До самаго Парижа безъ табаку, вѣдь это прескверно!
Тогда священникъ сказалъ ему нѣсколько утѣшительныхъ словъ, и я не знаю, оттого ли, что я слишкомъ былъ озабоченъ, только мнѣ показалось, что это было продолженiе увѣщеванiй, начало которыхъ досталось на мою долю. Мало-по-малу, завязался разговоръ между аббатомъ и экзекуторомъ. Я далъ имъ наговориться вволю и снова предался размышленiямъ.
Вѣроятно, я былъ все въ томъ же настроенiи духа, когда мы подъѣхали къ заставѣ; но Парижъ показался мнѣ гораздо шумнѣе обыкновеннаго.
Колымага остановилась на минуту передъ акцизомъ [ Octroi застава, у которой собирается пошлина жизненныхъ припасовъ ]. Таможенные ее осмотрѣли. Будь это баранъ или быкъ, которыхъ везли бы на бойню, мы поплатились бы здѣсь деньгами; но человѣческая голова не платитъ пошлинъ: насъ пропустили.
Миновавъ бульваръ, колымага на рысяхъ пустилась по тѣмъ стариннымъ, извилистымъ улицамъ предмѣстiя Сен-МарсР и СитХ, которыя змѣятся и перерѣзываютъ одна другую, какъ тысячи дорожекъ въ муравейникѣ. На мотовой этихъ узкихъ улицъ карета поѣхала такъ шибко и такъ громко, что я уже ничего болѣе не слышалъ. Когда я поглядѣлъ въ маленькое четыреугольное окошко, мнѣ показалось, что прохожiе останавливались, чтобъ взглянуть на карету и что цѣлыя толпы дѣтей бѣжали за ней слѣдомъ. Мнѣ также показалось, что иногда и кое гдѣ на перекресткахъ какой-то человѣкъ, или старуха въ рубищѣ, а то и оба вмѣстѣ, держли цѣлую связку печатныхъ листковъ, и что прохожiе бросались на эти листки съ открытыми ртами, какъ-будто для того, чтобъ вскрикнуть.
Половину девятаго били палатскiе часы, когда мы въѣхали, на дворъ Консiержери. Видъ этой громадной лѣстницы, это чорной часовни, этихъ мрачныхъ воротъ обдалъ меня ледянымъ холодомъ. Когда карета остановилась, я ужь думалъ, что остановится и бiенiе моего сердца.