Тогда я прислонился къ стѣнѣ, и уже самъ не знаю, какое впечатлѣнiе производилъ на меня этотъ человѣкъ. Онъ сталъ разсматривать подаренный сюртукъ и то-и-дѣло испускалъ радостныя восклицанiя: -- карманы цѣлехоньки!... Воротникъ даже и не поношенъ!... За него дадутъ по крайности пятнадцать франковъ. Табаку-то вдоволь на шесть недѣль!
Дверь снова отворилась. Пришли за нами обоими: за мною, чтобъ отвести меня въ комнату, гдѣ осужденные ждутъ послѣдняго часа; за нимъ, чтобъ отправить его въ Бисетру. Онъ съ хохотомъ сталъ середи взвода солдатъ, которые должны были провожать его, и говорилъ жандармамъ: -- смотрите только не ошибитесь, мы вотъ съ господиномъ помѣнялись кожами; не примите меня за него. Чортъ возьми! Теперь я самъ не хочу, теперь у меня есть на что купить табаку.
XXIV
Старый хрѣнъ отнялъ у меня сюртукъ -- я вѣдь ему не отдавалъ его -- и оставилъ мнѣ свои тряпки, свою подлую куртку. На кого я похожъ теперь?
Я отдалъ ему сюртукъ не по безпечности, не изъ состраданiя. Совсѣмъ нѣтъ, но потому что онъ сильнѣе меня. Откажи я ему, онъ еще, пожалуй, приколотилъ-бы меня своими кулачищами.
Да, какъ же! Состраданiе! Во мнѣ злость кипѣла. Мнѣ хотѣлось задушить его своими руками, стараго вора! Хотѣлось тутъ же растоптать его.
Я чувствую, какъ сердце мое переполнено бѣшенствомъ и горечью. Ужь не лопнулъ ли во мнѣ пузырь съ жолчью. Смерть дѣлаетъ человѣка злымъ.
XXV
Они привели меня въ какую-то каморку, въ которой ничего нѣтъ, кромѣ стѣнъ да дверей, со множествомъ замковъ и засововъ, конечно.
Я спросилъ столъ, стулъ и все что нужно для письма. Мнѣ принесли все это.