Потомъ я спросилъ постель. Тюремщикъ поглядѣлъ на меня тѣмъ вопросительнымъ взглядомъ, который такъ и говорилъ: -- а зачѣмъ бы это?
Однакожъ, они поставили мнѣ въ уголку складную постель. Но въ то же время поставили и жандарма въ мою комнату, какъ говорятъ они. Ужь не боятся ли они, что я удавлюсь матрацомъ?
XXVI
Десять часовъ теперь.
О бѣдная моя малютка! еще шесть часовъ и я умру! Стану какою-то поганою массой, которую будутъ волочить по холоднымъ столамъ клиникъ; голова, съ которой снимутъ маску, туловище, которое станутъ разсѣкать; а остатки, какiе будутъ, положутъ въ гробъ и все вмѣстѣ свезутъ на Кламарскую живодерню.
ВРтъ-что они сдѣлаютъ съ отцомъ твоимъ, эти люди, изъ которыхъ ни одинъ не питаетъ ко мнѣ ненависти, которые всѣ жалѣютъ и всѣ могли бы спасти меня. Они меня убьютъ, понимаешь ли это, Маша? убьютъ хладнокровно, съ церемонiей, ради общаго блага! О, Боже мой, Боже мой!
Бѣдная малютка! Твоего отца, который такъ любилъ тебя, твоего отца, который цаловалъ твою бѣленькую, благоуханную шейку, который рукою безпрестанно гладилъ тебя по кудрявымъ волосикамъ, какъ по шолку, который бралъ твое миленькое, кругленькое личико въ руку, заставлялъ скакать тебя на своихъ колѣняхъ, а по вечерамъ складывалъ твои крошечныя ручки, чтобъ ты молилась Богу.
Кто-жъ теперь будетъ съ тобою все это дѣлать? Кто будетъ любить тебя? У другихъ дѣтей, твоихъ ровестниковъ, будутъ отцы, у тебя одной не будетъ. Какъ отвыкнешь ты, дитя мое, отъ ёлки, отъ гостинцевъ, прекрасныхъ игрушекъ, конфектъ и поцѣлуевъ?
Какъ отвыкнешь ты, несчастная сиротка, отъ питья и ѣды?
Охъ, еслибъ эти присяжные хоть увидѣли мою хорошенькую, маленькую Машу! Они поняли бы, что нельзя убить отца трехлѣтняго ребенка.