А когда она выростетъ, если только выростетъ, что съ нею будетъ? Отецъ ея останется однимъ изъ воспоминанiй парижскаго народонаселенiя. Она будетъ краснѣть за меня и за мое имя; ее презрятъ, отвергнутъ изъ-за меня, изъ-за меня, который любитъ ее каждымъ бiенiемъ своего сердца. О моя возлюбленная Маша, неужели правда, что ты будешь стыдиться и ужасаться меня?
Несчастный! Какое преступленiе я сдѣлалъ, и какое прступленiе я заставляю дѣлать общество.
Охъ, неужели правда, что я умру до конца этого дня? Неужели правда, что это я умру? Этотъ глухой шумъ, эти крики на дворѣ, эти волны веселаго народа, который уже валитъ на набережныя, жандармы, которые готовятся въ казармахъ, священникъ въ чорномъ платьѣ, еще другой человѣкъ съ красными руками, все это для меня! Я буду умирать! я, который вотъ здѣсь, который живетъ, двигается, дышетъ, сидитъ за этимъ столомъ, похожимъ на всякiй другой столъ, я наконецъ, тотъ самый, котораго я осязаю, чувствую и котораго платье собралось вотъ въ эти самыя складки.
XXVII
Еслибъ еще знать, какъ все это устроено, и какъ тамъ умираютъ! но... Ужасно! я этого не знаю.
Названiе этой вещи страшно, и я не понимаю, какъ могъ до сихъ-поръ выговаривать и писать его.
Сочетанiя этихъ девяти словъ, ихъ видъ, физiономiя уже пробуждаютъ страшную мысль, и у несчастнаго доктора, который изобрѣлъ эту машину было роковое имя.
Образъ, въ который я воплощаю это отвратительное слово, темный, неопредѣленный и тѣмъ-болѣе ужасный образъ. Что ни слогъ, то какъ-будто часть машины. Безперстанно строю и перестраиваю въ воображенiи чудовищный помостъ.
Не смѣю никого спросить, но вѣдь ужасно не знать что это такое, и какъ за это взяться. Должно-быть тамъ есть пружина, и заставятъ лечь ничкомъ... Ахъ! волосы у меня посѣдѣютъ, прежде чѣмъ упадетъ голова.