Я схватилъ ее, поднялъ, посадилъ ее къ себѣ на колѣна, цѣловалъ ее волосы...
Почему же она не съ матерью? -- Мать больна, бабушка тоже. Это хорошо.
Она смотрѣла на меня удивленными глазами. Она давалась и ласкать себя, и обнимать, и цѣловать; но иногда бросала безпокойные взгляды на свою няню, которая плакала въ уголку.
-- Маша! говорилъ я, голубчикъ мой Маша!
Я сильно прижалъ ее къ груди, переполненной рыданiями. Она слабо вскрикнула: -- О, вы мнѣ сдѣлали больно, сударь! сказала она.
Сударь! Вотъ уже скоро годъ, какъ она не видала меня, бѣдное дитя мое. Она забыла меня, забыла мое лицо, рѣчь, звукъ голоса; да и кто узналъ бы меня съ этой бородой, въ этомъ платьѣ, и такого блѣднаго? И вотъ я уже вытертъ изъ этой памяти, единственной, въ которой хотѣлъ бы еще жить. Какъ! я болѣе уже не отецъ, я осужденъ не слышать болѣе дѣтскаго слова, которое такъ сладко, что не остается въ языкѣ взрослыхъ: папа!
И однакожъ, услышать его хоть одинъ разъ изъ этихъ устъ, одинъ только разъ, -- вотъ все чего я просилъ за сорокъ лѣтъ жизни, которые у меня отнимаютъ.
-- Послушай, Маша, сказалъ я ей, собравъ ея крошечныя рученки въ мою руку, -- неужели ты меня не знаешь?
Она посмотрѣла на меня своими прекрасными глазами и отвѣтила: -- конечно, нѣтъ.
-- Смотри хорошенько, повторилъ я. Неужели, въ самомъ-дѣлѣ, не знаешь кто я такой?