Вотъ когда бы прiйти имъ; я болѣе ничѣмъ не дорожу; послѣдняя фибра моего сердца порвана. Теперь я годенъ для того, что они хотятъ дѣлать.
XLIV
Добрые люди этотъ священникъ съ тюремщикомъ.
Мнѣ показалось, что они прослезились, когда я велѣлъ унести своего ребенка.
Кончено. Теперь нужно укрѣпиться въ самомъ себѣ, и съ твердостiю подумать о палачѣ, о телѣгѣ, о жандармахъ, о толпѣ на мосту, о толпѣ на набережной, о толпѣ на окнахъ, о всемъ что будетъ нарочно приготовлено для меня на этой зловѣщей площади, которая вся могла бы быть вымощена человѣческими головами, что на ней пали.
Кажется остается еще цѣлый часъ, чтобъ приготовиться ко всему этому.
XLV
Народъ будетъ хохотать, бить въ ладоши, апплодировать, и среди всѣхъ этихъ людей свободныхъ и неизвѣстныхъ тюремщикамъ, людей, которые съ какой-то радостью бѣгутъ теперь на казнь, въ этомъ множествѣ головъ, которыя покроютъ площадь, будетъ не одна голова, предназначенная рано или поздно послѣдовать за моей въ красный коробъ. И не одинъ изъ пришедшихъ ради меня, придетъ сюда нѣкогда ради самаго себя.
Для этихъ предназначенныхъ существъ на Гревской площади есть одно роковое мѣсто, центръ, притягивающiй къ себѣ, ловушка. И до тѣхъ-поръ они вертятся около, пока не попадутъ туда.
Милая Маша! Ее увели играть; она смотритъ теперь на толпу изъ фiакра и уже не думаетъ больше о томъ господинѣ.