Пробило три часа, и мнѣ объявили, что уже пора. Я дрожалъ, какъ-будто не объ этомъ одномъ думалъ цѣлые шесть часовъ, шесть недѣль, шесть мѣсяцевъ. На меня это произвело впечатлѣнiе чего-то вовсе неожиданнаго.
Опять повели меня по разнымъ корридорамъ, по разнымъ лѣстницамъ. Втолкнули меня въ нижнемъ этажѣ, между двухъ сторожекъ, въ какую-то залу, темную, тѣсную, едва освѣщаемую дождливымъ и туманнымъ днемъ. Посерединѣ стоялъ стулъ. Мнѣ велѣли садиться; я сѣлъ.
У дверей и вдоль стѣнъ стояло нѣсколько человѣкъ, не считая священника и жандармовъ; кромѣ-того, въ ней еще были три человѣка.
Первый, повыше и постарше, былъ мужчина плотный и краснолицый. Одѣтъ въ сюртукъ, на головѣ помятая треугольная шляпа. Это онъ.
Это палачъ, слуга гильотины. Двое другихъ были уже его слуги.
Только что я сѣлъ, двое другихъ, какъ кошки, подкрались ко мнѣ сзади; потомъ вдругъ я почувствовалъ холодъ стали въ волосахъ, и ножницы зачикали у меня надъ ухомъ.
Волосы, подрѣзаемые какъ ни попало, падали прядями на плеча мои, а человѣкъ въ треугольной шляпѣ тихохонько смахивалъ своею жирною рукою.
Кругомъ шептались.
А на дворѣ гудѣлъ страшный шумъ, какъ-будто какое-то сотрясенiе раскачало воздухъ. Я думалъ сначала, что это рѣка; по хохоту, который раздавался, я узналъ, что это была толпа.
Молодой человѣкъ, писавшiй у окна въ своемъ портфелѣ, спросилъ у одного изъ тюремщиковъ: какъ называется то, что теперь дѣлаютъ. -- Туалетъ осужденнаго, отвѣчалъ тюремщикъ.