Четвертое дѣйствіе, въ Оберэнгадинѣ, первая сцена, Ницше и Генрихъ фонъ-Штейнъ. Вторая сцена, на склонахъ Бернины. Ницше и... видѣнія изъ кинематографа: Жизнь, Неизвѣстный, онъ же Заратустра и Іакхъ. Пятое дѣйствіе, въ Туринѣ: Ницше сходитъ съ ума, большая феерія, мэнады и сатиры, опять Заратустра... Ницше говоритъ выдержками изъ собственныхъ сочиненій, Вагнеръ -- тоже, читаются вслухъ подлинныя письма разныхъ дѣятелей... безпримѣрная смѣсь, пестрый калейдоскопъ грубѣйшей безвкусицы, и, въ этомъ смыслѣ,-- истинное знаменіе времени. Но на ряду съ этимъ -- неслыханная героичность и величіе въ пониманіи и построеніи предмета драмы, иногда -- чудесное, потрясающее напряженіе дѣйствія (III дѣйствіе), распредѣленнаго широко, хотя и односторонне.
Все произведеніе совершенно не сценично; впрочемъ, читателю ясно, что сей драматическій монстръ и задуманъ лишь для чтенія, a не для постановки. Когда авторъ начинаетъ разсуждать о самомъ Ницше, онъ невыносимъ, особенно-же въ изображеніи "Третьяго царства, новой земли".
Невыносима трагедія и тѣмъ, что во всѣхъ патетическихъ мѣстахъ проза превращается въ пятистопный ямбъ, и даже съ рифмами. И все-же должно сказать: всю эту чудовищную безвкусицу создалъ поэтъ, подлинный поэтъ, хотя необузданный и необразованный; поэтъ величайшей цѣнности, съ неизмѣримо большимъ значеніемъ и большей силой, чѣмъ всѣ эти Лиліенкроны и Зудерманы. Онъ -- "изгой" (outsider), который, въ качествѣ идеалиста, стоитъ въ той же области, гдѣ, какъ варваръ, стоитъ Ведекиндъ, и гдѣ стоялъ включавшій ихъ обоихъ Граббе,-- всѣ три -- пѣвцы своей кипящей и черезъ край хлещущей силы. Но недостаточно бить молотомъ такъ, что искры брызжутъ; чтобы быть кузнецомъ -- нужно еще и ковать умѣть.
16. Emil Ludwig: Der Papst und die Abenteurer, oder: die glücklichen Gärten. Comoedie. 1910, Berlin, Oesterheld u. Co, 182 p.
Въ XIX вѣкѣ въ Германіи жилъ одинъ драматическій писатель, звали его Отто Лудвигъ; онъ былъ замѣчательнымъ поэтомъ и писалъ на прекрасномъ нѣмецкомъ языкѣ. Нынѣшній, новый Лудвигъ тоже пишетъ на прекрасномъ нѣмецкомъ языкѣ, онъ тоже очень замѣчателенъ, только онъ еще совсѣмъ не поэтъ. У него второстепенное выдвигается на первый планъ и подавляетъ самое важное, именно соразмѣрность дѣйствія. Ради частностей онъ забываетъ главную нить, больше всего ему по душѣ мелкія побочныя осложненія дѣйствія. Поэтому довольно трудно разбираться въ его комедіи, которая сама по себѣ, навѣрное, очень забавна. Въ красивыя слова онъ прямо-таки влюбленъ и, какъ всѣ влюбленные, заходитъ при этомъ слишкомъ далеко. Къ этому можно бы еще прибавить, что онъ одержимъ, не совсѣмъ пока удачно, страстью подражать Шекспиру; но такъ какъ Эмиль Лудвигъ еще очень молодъ, то этотъ недостатокъ не совсѣмъ окончателенъ. Во всякомъ случаѣ новый Лудвигъ -- вполнѣ достойное примѣчанія дарованіе; онъ уже далъ намъ одно прекрасное стихотворное произведеніе (1907): Der Spiegel von Schalott.
17. Hans Kyser: Medusa. Tragoedie in fiinf Acten. 1910. Berlin, S. Fischer, 158 p.
Въ ѴІІ выпускѣ "Аполлона" я указалъ на первую книгу молодого писателя; и вотъ теперь онъ далъ вторую. Я бы охотно сказалъ здѣсь: эта трагедія великолѣпна во всѣхъ отношеніяхъ, если бы меня не поражала непріятно, во многихъ мѣстахъ, преднамѣренная грубость выраженій. Быть можетъ, это впечатлѣніе -- необоснованная идіосинкразія; y Шекспира и Шиллера подобный пріемъ мнѣ вполнѣ понятенъ, здѣсь же онъ меня коробитъ. Кромѣ этого я ничего бы не могъ сказать въ упрекъ автору, развѣ еще, пожалуй, то, что первыя три дѣйствія стоятъ выше, чѣмъ слѣдующія; но и это сужденіе, быть можетъ, ошибочно -- чувствуется, что разбираемое произведеніе одно изъ тѣхъ, что останутся въ сокровищницѣ поэзіи. Кизеръ -- декадентъ, для котораго все страшное и извращенное вмѣщаетъ больше чаръ, чѣмъ то, что рождено отъ полуденаго свѣта; его творчество подобно аду и охватываетъ духъ лихорадочнымъ навожденіемъ; оно богато подлиннымъ воздѣйствіемъ большой трагедіи. Мысли этого поэта подобны мыслямъ околдованной ночной птицы; но все это не мѣняетъ оцѣнки, равно какъ и то, что онъ остается чуждъ большей части читателей: я явственно знаю, что въ лицѣ Кизера намъ дарованъ поэтъ, a не это ли -- все?
18. Samuel Lublinski: Kaiser und Kanzler; Tragoedie. 1910. Leipzig, Xenien-Verlag, 95 p.
Самуилъ Люблинскій -- критикъ, который въ разборахъ своихъ даетъ нѣчто дѣйствительно свое, хотя и не всегда такое, съ чѣмъ согласится вполнѣ художникъ или посвященный, но такое, что удовлетворяетъ любопытную толпу; онъ -- критикъ, который для значительнаго числа почитателей является какимъ-то непогрѣшимымъ литературнымъ папою, но многимъ и, между прочими, мнѣ представляется попросту холоднымъ, хорошо вышколеннымъ, но совсѣмъ не очень глубокимъ умомъ (для истинной глубины онъ на много слишкомъ систематиченъ); онъ -- критикъ, изъ-за котораго недавно въ Германіи загорѣлся жаркій споръ, причемъ Томасъ Маннъ грубѣйшимъ образомъ обрушился на ганноверскаго приватъ-доцента д-ра Теодора Лессинга за то, что послѣдній напечаталъ въ "Schaubühne" текущаго года остроумный, хотя и не совсѣмъ изящный, пасквиль на Люблинскаго. Теперь Люблинскій подноситъ намъ свою третью драму, недурно задуманную (изъ временъ Фридриха II), написанную не безъ знанія театральнаго дѣла, къ постановкѣ, пожалуй, пригодную. Этой пьесѣ недостаетъ лишь одного--жизни.
19. Paul Barchan. Petersburger Nächte. Prosa. 1910. Berlin, S. Fischer, 285 p.