– Ты только вызови хозяина.
– Ну нет. Не стану я говорить с мистером Болдвудом. Ежели кому скажу, то только хозяйке.
– Делай как знаешь, – отозвался Сэмуэй.
Лейбен подошел к дверям. Когда он их распахнул, шум и гул голосов выплеснулся наружу, как волна, набегающая на берег – празднество происходило тут же, в холле, – и перешел в глухой рокот, едва дверь захлопнулась. Приятели напряженно ждали, глядя, как темные вершины деревьев покачиваются в небе и временами вздрагивают под легким ветерком; казалось, их интересовала эта картина, но на самом деле им было не до нее. Один из них принялся шагать взад и вперед, но вскоре остановился, почувствовав, что теперь не до прогулок.
– Думается, за это время Лейбен уже мог бы повидать хозяйку, – прервал молчание Смолбери. – Видно, она не пожелала с ним говорить.
Дверь отворилась. Из дома вышел Толл и направился к товарищам.
– Ну что? – спросили оба разом,
– Мне так и не пришлось вызвать ее, – запинаясь, пробормотал Толл. – Все стараются веселиться, да что-то у них не клеится, хотя есть все, что душе угодно. У меня, ей-богу, не хватило духу окатить их холодной водой, хоть убей – не пойду на это!
– Знаете что, войдемте-ка мы все вместе, – мрачно сказал Сэмуэй, – может, я улучу минутку и перекинусь словечком с хозяином.
Все трое вошли в холл; это просторное помещение было убрано для приема гостей. Наконец начались танцы. Батшеба колебалась, не зная, оставаться ли ей или уйти; еще совсем недавно она была молоденькой девушкой, а теперь приходилось напускать на себя степенность, и это ее тяготило. По временам ей казалось, что никак не следовало приезжать сюда, потом ей приходило в голову, что это было бы очень жестоко с ее стороны. Наконец Батшеба выбрала нечто среднее, сказав себе, что пробудет около часа и незаметно ускользнет; с самого начала она твердо решила не танцевать, не петь и вообще не принимать участия в празднестве, оставаясь лишь зрительницей.