Брандесъ въ своей характеристикѣ Флобера говоритъ, что ему всегда грозила опасность сдѣлаться скучнымъ писателемъ и что онъ дѣйствительно все больше и больше становился скучнымъ. (Если, говоритъ Брандесъ:-- оглядѣть въ хронологическомъ порядкѣ его произведеніи, то замѣчается все болѣе и болѣе явное перемѣщеніе центра тяжести изъ творческой сферы въ научную, или другими словами, изъ человѣческихъ и психическихъ элементовъ въ историческія, техническія и научныя частности, которымъ отводится незаслуженное мѣсто... Съ годами онъ все больше становился ученымъ и собирателемъ". Повторяя затѣмъ почти дословно мысль Зола, Брандесъ прибавляетъ къ этому, что погоня за частностями заставляла его упускать изъ виду свою главную тему.
Вотъ этимъ и объясняется значительная доза той скуки, которая нагоняется большинствомъ произведеній Флобера и на которую жалуются читатели самыхъ различныхъ вкусовъ и требованій. Ученость же тутъ ни при чемъ. Ученыя сочиненія Тиндалля, Гельмгольца, Геккеля, Фогта, Бюхнера и другихъ популярныхъ писателей читались и читаются безъ всякой скуки тѣми же читателями. А у Флобера она возникаетъ только потому, что изъ-за частностей, ради которыхъ онъ становился "ученымъ" и "перерывалъ всю вселенную", очень страдало цѣлое. Въ этомъ отношеніи у Дюкана разсказанъ чрезвычайно характеристическій эпизодъ, который вмѣстѣ съ тѣмъ даетъ понятіе о томъ, каковъ былъ характеръ "ученыхъ" вкусовъ Флобера.
Дюканъ говоритъ, что Булье, ближайшій другъ Флобера, вообще оказалъ ему неоцѣненную услугу, заставивъ его вычеркнуть многое изъ первоначальной редакціи "Госпожи Бовари; Въ числѣ прочаго Флоберъ задумалъ описать одну видѣнную имъ дѣтскую игрушку, поразившую его своей странностью, въ романѣ она должна была служить забавой сыну аптекаря Гонэ. Понадобилось цѣлыхъ десять страницъ, чтобы объяснить устройство этого сложнаго прибора, который, кажется, фигурировалъ по дворцѣ короля Сіамскаго. Такъ вотъ по поводу этого самаго описанія Булье пришлось цѣлыхъ восемь дней сражаться съ Флоберомъ, пока, наконецъ, онъ не побѣдилъ, и игрушка, замедлявшая дѣйствіе и ослаблявшая интересъ, не исчезла изъ романа. Булье говорилъ: "Какъ бы ни былъ удачно исполненъ горбъ, если ты посадишь его на спину Венерѣ, она станетъ горбатой; поэтому ты долженъ уничтожить всѣ горбы". Но Флобера не легко было сломить. Онъ кричалъ, шумѣлъ, стучалъ, клялся, что не вычеркнетъ ни единой строчки. Но это не помогало. Булье, спокойный, насмѣшливый, благодаря своей учительской привычкѣ спокойно разъяснять и доказывать, невозмутимо понюхивая табакъ, говорилъ: "ты уничтожишь этотъ эпизодъ, потому что онъ безполезенъ для твоего разсказа, а въ подобныхъ случаяхъ то, что безполезно, вредитъ". И Флоберъ дѣйствительно долженъ быть уступить. На его несчастье, когда онъ печаталъ "Сентиментальное воспитаніе", Булье уже не было въ живыхъ. Однако и въ "Госпожѣ Бовари" осталась цѣлая масса частностей, не имѣющихъ никакого отношенія къ цѣлому. Если такихъ трудовъ стоило заставить Флобера отказаться отъ явныхъ ненужностей въ родѣ описанія игрушки, то съ вещами, не столь рѣзко бросающимися въ глаза, еще труднѣе было справиться. Въ результатѣ и получилось, что читая произведенія Флобера, даже лучшія, на каждомъ шагу испытываешь недоумѣніе передъ вопросомъ, зачѣмъ тутъ изображена такая-то подробность, такая-то мелочь, а не какая-нибудь другая, столь же мало интересная и такъ же ничего не говорящая. И такъ какъ общая совокупность изображенія не отвѣчаетъ на это и не объясняетъ вамъ этого, то вы и начинаете скучать. Лицомъ къ лицу съ подробностями этого рода вы какъ бы имѣете передъ собой впечатлѣнія празднаго фланера, который отъ скуки брезгливо бродитъ взоромъ по картинамъ жизни и дѣйствительности, но занимается этимъ только отъ нечего дѣлать, отъ одной скуки. Ему недоступна прелесть всѣхъ этихъ общечеловѣческихъ интересовъ, которые копошатся гдѣ-то тамъ внизу подъ нимъ; онъ не понимаетъ, что находятъ въ нихъ люди увлекательнаго и даже возвышеннаго, и, равнодушный ко всему, онъ поэтому записываетъ первое, что ему попадетъ на глаза. Этимъ объясняется то странное обстоятельство, что стоитъ вамъ открыть романъ "Флобера наугадъ (особенно изъ двухъ лучшихъ), и ни почти навѣрно натолкнетесь на интересную или, по крайней мѣрѣ, не лишенную интереса картину или сцену. Но попробуйте читать все подъ рядъ, и эта же сцена сплошь и рядомъ покажется вамъ скучной. Точно вы имѣете, передъ собой произведеніе фотографическаго аппарата, подъ объективъ котораго случайно попадаетъ то одинъ, то другой уголокъ картины, то одно, то другое пятнышко на ней, причемъ ни одно изъ нихъ не даетъ понятія о всей картинѣ въ ея цѣломъ.
Но вѣдь это вѣрное изображеніе дѣйствительности, это сама жизнь! говорятъ вамъ.
Да и вы съ своей стороны готовы ни на минуту не сомнѣваться, что каждая отмѣченная художникомъ частность до точности вѣрна дѣйствительности и представляетъ самый правдивый отпечатокъ ея. Но это не мѣшаетъ вамъ скучать, коль скоро вы не чувствуете или не сознаете, что прибавляетъ данная подробность къ образу въ его цѣломъ, или данная картина -- къ произведенію въ его совокупности.
Въ этомъ отношеніи флоберовская манера изобличала въ немъ чистаго натуралиста, добросовѣстно, но безучастно изображающаго жизнь. Увлекаясь частностями ради нихъ самихъ, онъ только спускался по той наклонной плоскости, на которую попалъ, отдавшись искуству ради искуства и смѣшивая такимъ образомъ средства съ цѣлями. Если художественный образъ есть конечная цѣль, то развѣ не все равно, изобразить ли рядъ частностей, въ родѣ игрушки короля Сіамскаго, или же нарисовать одну крупную цѣльную картину? Характеристично при этомъ для натуралиста, что безучастіе къ жизни дѣлаетъ его поклонникомъ искуства для искуства, между тѣмъ какъ съ другой стороны его привлекаетъ реалистическій идеалъ и онъ хочетъ рисовать правду жизни. Въ результатѣ, когда и той, и другой тенденціи данъ ходъ, получается работа мозаичнаго характера и не удовлетворяются ни высшія требованія искуства для искуства, ни высшія задачи реализма.
Намъ можетъ быть скажутъ, что все- дѣло въ силѣ таланта; если образъ не цѣленъ и не производитъ впечатлѣнія, значитъ у художника въ этомъ случаѣ не хватило силы изобразительности, не хватило художественнаго таланта.
Но вѣдь хватало же у Флобера таланта и хватало художественной силы во всѣхъ тѣхъ случаяхъ, когда онъ зналъ, что хочетъ сказать, когда онъ хотѣлъ выразить какое нибудь чувство или какую-нибудь мысль, словомъ, когда передъ его собственными глазами рисовался цѣльный образъ, когда, напримѣръ, онъ изображалъ характеръ г-жи Бовари или Гомэ и многихъ другихъ. Тутъ у него хватало таланта, и онъ рисовалъ вамъ цѣльные образы пустой, экзальтированной женщины, надутаго глупца и т. п. Но никакой талантъ въ мірѣ не могъ послужить ему ни къ чему тамъ, гдѣ этой цѣльности не было въ его собственномъ представленіи, въ его собственномъ пониманіи или въ его собственномъ чувствѣ. Когда онъ понималъ отдавалъ себѣ отчетъ, какія черты характеристичны для глупца (вѣрно или невѣрно, глубоко или неглубоко -- это другой вопросъ), тогда онъ не переставалъ самымъ послѣдовательнымъ образомъ сосредоточивать все вниманіе именно на нихъ. Поэтому-то каждый разъ, когда на сцену является аптекарь Гою, вы отлично понимаете, что хочетъ изобразить авторъ; вы не теряете пити изложенія и не скучаете. Въ этомъ случаѣ Флоберъ не остановился даже передъ излишней рѣзкостью красокъ, побуждаемый опредѣленной идеей относительно изображеннаго типа. Вы, конечно, можете найти, что образъ Гомэ не особенно глубоко и искренно схваченъ, но во всякомъ случаѣ должны будете признать, что онъ и цѣльно задуманъ, и связно изображенъ. Или вотъ когда у нашего художника было задѣто чувство, тогда подъ его перомъ даже неодушевленный міръ оживалъ и вступалъ въ тѣсную связь съ человѣкомъ и его душей; тогда онъ создавалъ не мертвую фотографію, не калейдоскопъ, а прекрасныя картины живой дѣйствительности. Пусть читатель прочтетъ сцену послѣдняго бурнаго свиданія Эммы съ Рододьфомъ; пусть прочтетъ ея заключеніе, и онъ не узнаетъ холоднаго безстрастнаго натуралиста. Прочитавши эту сцену, вы не останетесь равнодушнымъ. Вы не испытаете скуки отъ обилія мелкихъ подробностей, вамъ не покажутся ненужными даже самыя пустыя частности внѣшней обстановки, которыми изображена эта сцена. И это потому, что авторъ самъ прочувствовалъ ее, и его горячее чувство объединило всѣ отдѣльныя частности ея, связало во едино всѣ ея мельчайшія подробности.
Но если въ представленіи самого художника ни мысль, ни чувство не связываютъ во едино все, что онъ хочетъ изобразить, то откуда же взяться цѣльности его образовъ?
Брандесъ, касаясь отмѣченной сейчасъ особенности изображеній Флобера ("Все у него стоитъ одномъ план ѣ, говоритъ онъ: -- незначительное и самое важное онъ изображалъ съ одинаковой добросовѣстностью"), полагаетъ, что это реалистическая черта. Между тѣмъ, развѣ можно сказать, что неспособность различать въ жизни первостепенное отъ второстепеннаго, важное отъ неважнаго можетъ способствовать правдивости изображеній? Нѣтъ, не реализмъ это, а просто результатъ безучастнаго отношенія къ жизни и ея содержанію -- только человѣку, равнодушно относящемуся ко всему въ жизни, все можетъ представляться "на одномъ планѣ"; для него все одинаково важно по одному тому, что все одинаково незначуще.