Мы вовсе не думаемъ, что манера эта сама по себѣ враждебна художественности. Ужъ одно то надо имѣть въ виду, что такіе великіе художники, какъ Шекспиръ, Гёте и гр. Толстой придерживались ея. Поэтому и невозможно утверждать, что только то произведеніе можетъ быть художественнымъ, въ которомъ авторъ выражаетъ свое негодованіе, свой восторгъ и свою насмѣшку непремѣнно въ тонѣ изложенія или даже въ отдѣльныхъ замѣчаніяхъ, восклицаніяхъ и т. п. Но мы полагаемъ, что только художнику съ изъ ряду вонъ крупными изобразительными способностями подъ силу исключительное слѣдованіе системѣ невмѣшательства безъ ущерба его художественной силѣ. Везъ сомнѣнія, не мало найдется художниковъ, способныхъ нарисовать какую нибудь картину природы или отдѣльную сцену въ совершенно безличномъ тонѣ. Но очень мало такихъ, которымъ это могло бы удаться по отношенію къ сколько нибудь широкой и многосторонней картинѣ жизни. И не потому только, что мѣшаетъ страстность чувства (какъ оно было у Достоевскаго, напримѣръ), а оттого, что на это требуется особенная изобразительная сила. Нѣтъ сомнѣнія, что Чичиковъ или Пикквикъ могутъ быть съ не меньшимъ совершенствомъ изображены въ безстрастной формѣ гр. Льва Толстаго; но попробуйте устранить изъ соотвѣтственныхъ произведеній Гоголя и Диккенса всѣ характеристическія особенности формы (а именно тона изложенія), которыми выражаются презрѣніе, негодованіе и насмѣшка автора, и тѣ отдѣльныя тирады, въ которыхъ авторъ непосредственно выражаетъ свои чувства и впечатлѣнія -- и нѣтъ сомнѣнія, что отъ подобнаго сокращенія образы очень бы много потеряли. Потеря была бы не въ томъ, что читатель не узналъ бы, какъ относится авторъ къ изображаемымъ имъ явленіямъ. А потеряли бы самые образы въ силѣ и ясности. И чтобы достичь первоначальнаго впечатлѣнія, пришлось бы усилить и усовершенствовать ихъ. Пришлось бы настолько выразительно и такими характерными штрихами нарисовать ихъ, чтобы выраженіе презрѣнія, тонъ насмѣшки и т. п. ничего бы не прибавляло къ ясности этихъ образовъ. Не можетъ быть и спора, что въ этомъ случаѣ изобразительные пріемы должны быть сильнѣе.
Вотъ въ какомъ смыслѣ и по какой причинѣ мы считаемъ безпристрастный тонъ Флобера слабой стороной его произведеній. Это одна изъ причинъ, ослаблявшихъ ясность и дѣльность, его образовъ. Очень можетъ быть, что часто, рисуя самыя пустыя мелочи, онъ отмѣчалъ ихъ не потому, что онѣ первыя приходили ему на память, а потому, что совершенно сознательно придавалъ имъ значеніе, считая ихъ характерными въ какомъ нибудь отношеніи. Еслибы тонъ его рѣчи выдавалъ его намѣренія, еслибы по этому тону читатель могъ судить, въ какомъ именно отношеніи данная подробность можетъ представлять интересъ, тогда ни одна подобная подробность не пропадала бы даромъ: читатель полностью усвоивалъ бы тотъ образъ, который хотѣлъ нарисовать авторъ. А теперь этотъ идеальный результатъ получается только но отношенію къ тѣмъ картинамъ Флобера, которыя сами но себѣ достаточно сильны, мѣтки и выразительны, безъ всякаго обнаруженія личныхъ впечатлѣній автора. Чтобы оцѣнить значеніе откровеннаго тона, мы предложили бы читателю перелистовать сочиненія Гоголя. Здѣсь художникъ иногда посвящаетъ цѣлыя страницы для выраженія своихъ личныхъ впечатлѣній и чувствъ (напримѣръ, во вступленіи къ "Старосвѣтскимъ помѣщикамъ").
Флоберъ, не желая пользоваться подобными пріемами, облегчающими художнику выясненіе его образовъ, руководился мыслью, въ основаніи совершенно вѣрной, но подвергающейся самымъ ошибочнымъ толкованіямъ.
Совершенно резонная основа этой мысли сводится къ слѣдующему. Положимъ, что художникъ нарисовалъ образъ человѣка, который на взглядъ читателя нисколько не заслуживаетъ презрѣнія. Между тѣмъ авторъ всѣмъ тономъ своей рѣчи выражаетъ страстное презрѣніе къ нему. Въ такомъ случаѣ, если это страстное авторское чувство ничего къ образу не прибавляетъ, то вы имѣете полное право утверждать, что авторъ совершенно произвольно вмѣшивается въ ходъ дѣйствія со своими личными впечатлѣніями, что онъ произвольно старается навязать читателю свое личное чувство.
Отчего же зависитъ испытываемое вами въ этомъ случаѣ чувство неудовлетворенности? Развѣ отъ того, что авторъ обнаружилъ предъ вами свои личныя чувства и мнѣнія? Вовсе нѣтъ. А потому, что эти личныя чувства играютъ у него такую произвольную роль; оттого, что ни образы ихъ не поддерживаютъ, ни они образовъ не дополняютъ.
И въ научныхъ работахъ самое обнаруженіе личныхъ мнѣній и склонностей, какъ бы оно ни было откровенно, никакого вреда дѣлу не приноситъ. Представьте себѣ, что научное изслѣдованіе теоріи Дарвина начинается примѣрно съ такого заявленія автора: "я убѣжденъ, что эта теорія справедлива. "Или, напримѣръ, пусть авторъ научнаго изслѣдованія объ общинѣ откровенно выскажется хоть такъ: "я считаю общину очень благодѣтельной формой общественнаго устройства и я искренно желаю ея дальнѣйшаго развитія". Хотя эти положенія и высказаны въ такой личной формѣ, они и въ самомъ придирчивомъ читателѣ не вызовутъ упрека автору, что онъ навязывается съ своими личными убѣжденіями и вмѣшивается со своими личными склонностями, если только приводимые имъ доводы и соображенія находятся въ согласіи съ выставленными положеніями и не противорѣчатъ дѣйствительности. Точно также и въ откровенномъ обнаруженіи личныхъ чувствъ художника нѣтъ никакого "вмѣшательства" въ ходъ изображаемаго, пока эти чувства не противорѣчатъ образамъ.
Личныя склонности начинаютъ вредить научному изслѣдованію только въ одномъ изъ двухъ случаевъ. Во-первыхъ, если онѣ не согласуются съ приводимымъ изслѣдователемъ фактами, доводами и соображеніями. И во-вторыхъ, въ томъ случаѣ, если подъ ихъ вліяніемъ изслѣдователь теряетъ изъ виду тѣ соображенія и факты, которые опровергаютъ его точку зрѣнія, или же если онъ произвольно отворачивается отъ нихъ. Точно также и художественному произведенію личныя склонности могутъ вредить только въ томъ случаѣ, если онѣ не согласуются съ образами или если подъ ихъ вліяніемъ художникъ невѣрно рисуетъ дѣйствительность, т. е. дѣлаетъ произвольный, не соотвѣтствующій дѣйствительности подборъ изображаемыхъ явленій.
Но вѣдь ни одинъ изъ этихъ случаевъ нисколько не связанъ съ откровенной, т. е, личной формой выраженія склонностей автора. Ученый историкъ можетъ, ни полусловомъ, ни оборотомъ рѣчи не выдавая своей личной симпатіи къ Іоанну Грозному, такъ подобрать различные эпизоды изъ его жизни и такъ ихъ обставить, что читатель получитъ самое превратное представленіе объ этой личности. И это при самомъ безстрастномъ тонѣ. Тоже самое и съ художникомъ. Не обнаруживая откровенно своихъ личныхъ склонностей, онъ тѣмъ не менѣе можетъ сознавать свои образы подъ несомнѣннѣйшимъ ихъ вліяніемъ, при чемъ эти склонности легко могутъ заставить его изображать дѣйствительность самымъ ложнымъ и одностороннимъ образомъ.
Такимъ образомъ мы видимъ, что безличная, неоткровенная форма не уберегаетъ отъ вреднаго вліянія личныхъ склонностей писателя, а личная форма нисколько не влечетъ за собой того что вліяніе это становится вреднымъ.
Художнику, значитъ, нѣтъ никакого резону избѣгать личной формы, если онъ не опасается вреднаго вліянія своихъ личныхъ склонностей на свои образы. Й читателю нѣтъ основанія относиться къ этой формѣ недовѣрчиво.