Между тѣмъ Флоберъ тщательно избѣгалъ именно личной формы. Эта-то крайне характеристическая для него точка зрѣнія особенно рельефно выражается въ томъ, что въ безличной формѣ онъ не стѣсняется излагать самыя произвольныя положенія и проводить самыя узкія и одностороннія личныя свои воззрѣнія и склонности, какъ мы это видѣли, когда говорили о пессимистическомъ направленій всѣхъ его произведеній.
Это-то и есть другая изъ тѣхъ двухъ особенностей Флобера, которыя, какъ мы замѣтили выше, противорѣчатъ другъ другу и противорѣчіе которыхъ такъ характеристично для натуралиста. Особенно наглядно это противорѣчіе выступаетъ въ его безцеремонномъ обращеніи съ отвлеченностями.
Надо сказать, что нетолько натурализмъ, но и реалистическое движеніе въ его цѣломъ, и не въ одномъ искуствѣ, а и въ наукѣ всегда было проникнуто недовѣріемъ къ отвлеченной мысли; она ихъ пугала своимъ презрѣніемъ къ фактамъ. А реалисты художники имѣли еще особую причину избѣгать отвлеченностей, основываясь на томъ, что отвлеченіе противорѣчивъ образности. Между тѣмъ Флоберъ нисколько не останавливался предъ изложеніемъ самыхъ отвлеченныхъ положеній, если только ему удавалось облечь ихъ въ безличную форму.
Мы съ своей стороны вовсе не думаемъ, что отвлеченныя поясненія со стороны автора обязательно вредятъ художественному произведенію или нарушаютъ образность. У самаго же Флобера можно найти примѣры, убѣждающіе въ противномъ. Вотъ напримѣръ Фредерикъ Моро, очарованный г-жей Арну, слушаетъ вмѣстѣ съ ней уличнаго арфиста. Когда тотъ подошелъ со шляпой. "Фредерикъ протянулъ къ ней закрытую руку и. стыдливо открывши ее, опустилъ въ шапку луидоръ. Не тщеславіе,-- читаемъ мы -- заставило его сдѣлать эту милостыню предъ ней, но движеніе сердца почти религіозное, какое-то чувство благодати, съ которой онъ связывалъ ее въ своихъ мысляхъ". Такъ объясняетъ авторъ отъ себя, и въ представленіи читателя образъ отъ этого безъ сомнѣнія только выигрываетъ. Или вотъ другой примѣръ. Моро покупаетъ всякія бездѣлушки. "Я на твоемъ мѣстѣ, сказалъ Делорье:-- купилъ бы лучше серебро", обнаруживая этой любовью къ зажиточности человѣка мелкаго происхожденія".
Въ этихъ примѣрахъ отвлеченныя поясненія автора очень помогаютъ образу, дѣлаютъ его ярче, яснѣе, и нисколько не нарушаютъ художественности. Поэтому и невозможно считать ихъ враждебными искуству. Но Флоберъ допускалъ ихъ только подъ тѣмъ условіемъ, чтобы они были выражены въ безличной формѣ. И наоборотъ -- если ему приходили въ голову отвлеченныя положенія самыя произвольныя, не согласныя съ его же образами или ничего къ нимъ не прибавляющія, или же прибавляющія къ нимъ не образное представленіе, а сухую, отвлеченную мысль, то онъ предъ этимъ не остановливался, лишь бы это было облечено въ безличную форму, лишь бы оно было выражено въ безпристрастномъ тонѣ науки.
При этомъ онъ однако упускалъ изъ виду, что когда наука ставитъ общее отвлеченное положеніе, она его доказываетъ. А искуство не должно и ставить такихъ общихъ положеній, которыхъ оно, вслѣдствіе своихъ совершенно особыхъ средствъ, не можетъ поддержать. Но онъ этимъ не стѣснялся и не задумывался высказывать, напримѣръ, такіе афоризмы:
"Фредерикъ ожидалъ, что будетъ въ восторгѣ; но страсти блекнутъ, когда ихъ предметъ попадаетъ въ новую обстановку." -- Для извѣстныхъ людей дѣйствіе тѣмъ недоступнѣе, чѣмъ сильнѣе желаніе." -- "Глубокія привязанности походятъ на честныхъ женщинъ: онѣ боятся быть открытыми и проходятъ въ жизни съ опушенными глазами." -- Женскія сердца похожи на тѣ секретные ящики, которые, когда откроешь ихъ послѣ упорныхъ трудовъ, то найдешь на днѣ какой нибудь сухой цвѣтокъ, да нѣсколько пылинокъ, или же совсѣмъ пустоту." -- "Даже самыя интимныя признанія имѣютъ предѣлы." -- "Совершенныя связи рѣдки". И такъ далѣе.
Чего ужь отвлеченнѣе всего этого? А между тѣмъ Флоберъ этимъ не смущался, только благодаря убѣжденію, что его личнаго тутъ ничего нѣтъ. Онъ просто ставитъ холодное, безстрастное научное положеніе!
Но въ томъ-то и бѣда, что всѣ эти положенія, если и прибавляютъ кое-что къ изображеніямъ, то, вслѣдствіе своей общности, произвольны до крайности. Можетъ быть, лично авторъ имѣлъ даже полное основаніе думать то, что онъ такъ рѣшительно говоритъ о сердцѣ женщины. Но это не больше, какъ его личное мнѣніе. И чтобы не навязывать читателю это свое личное впечатлѣніе, онъ долженъ заставить его понять или почувствовать тоже самое. А иначе получается простой афоризмъ, совершенно произвольно поставленный, хотя и выраженный въ безстрастной формѣ.
Такъ же произвольны и мало художественны тѣ отвлеченныя и сухія объясненія, которыми Флоберъ нерѣдко считалъ возможнымъ замѣнить образныя описанія. Такъ, напримѣръ, въ одномъ мѣстѣ, вмѣсто изображенія разговора, мы читаемъ:-- "бѣдность содержанія усиливалась роскошью окружающихъ предметовъ; но то, что говорилось было не такъ глупо, какъ манера болтать безъ цѣли, безъ послѣдовательности и безъ увлеченія". Ели вотъ, какъ описывается революціонная вспышка рабочихъ въ Парижѣ. Національная гвардія побѣждаетъ и тогда -- "равенство побѣдоносно выступало, равенство свирѣпыхъ скотовъ, равенство кровавыхъ гнусностей; ибо фанатизмъ интересовъ умѣрилъ неистовство потребностей: аристократія была охвачена неистовымъ бражничаньемъ, и бумажные колпаки выказались не менѣе отвратительными, чѣмъ красные колпаки. Общественный здравый смыслъ былъ сбитъ съ толку и т. д." Вѣдь еслибы это же самое взялся описывать историкъ, онъ, какъ человѣкъ науки, въ потвержденіе своихъ положеній, либо сослался на источники архивы и мемуары, либо сталъ бы доказывать, что именно такой характеръ должно было имѣть данное столкновеніе, вслѣдствіе такихъ-то законовъ общественной жизни, вслѣдствіе такихъ-то предшествующихъ обстоятельствъ и т. п. А художникъ, не имѣя возможности опираться на такіе научные доводы, долженъ за то съ своей стороны пользоваться средствами искуства. Онъ долженъ вызвать въ читателѣ тѣ образы, которые своей жизненностью, силою и цѣльностью заставили бы его почувствовать, что въ данномъ движеніи дѣйствительно имѣло мѣсто все намѣченное авторомъ въ нѣсколькихъ ничѣмъ неподдержанныхъ тирадахъ. А такъ получился только рядъ положеній, не имѣющихъ ни научной, ни художественной цѣны, рядъ отвлеченностей, произвольно поставленныхъ и лишенныхъ образности. Чтобы получить цѣну, они должны быть еще разработаны, и ихъ можетъ по своему обработать ученый, и по свеему художникъ. Пока они только программы, очень похожія на тѣ оглавленія, которыя нѣкоторые писатели помѣщаютъ на поляхъ своихъ сочиненій. Но Флоберъ этимъ не стѣснялся: недостатокъ образности, произвольная постановка, все это проходило незамѣченнымъ, коль скоро оно было прикрыто безличной формой.