Такимъ образомъ, въ глазахъ Флобера безличная форма все скрашивала, а личная форма казалась нехудожественной только потому, что она личная.
Въ этомъ отношеніи онъ, какъ и почти всѣ натуралисты, былъ жертвой очевиднаго недоразумѣнія.
Вѣдь въ сущности-то ни одинъ натуралистъ, какъ бы отрицательно онъ ни относился къ личному элементу, на самомъ дѣлѣ и шагу сдѣлать не можетъ безъ него. Какъ каждый писатель, кто бы онъ ни былъ -- ученый или художникъ, лирикъ или драматургъ, публицистъ или философъ -- излагаетъ только то, что доступно его личной мысли, его личному чувству и его личному воображенію, точно также и художникъ. Въ этомъ отношеніи разница между художникомъ и нехудожникомъ сводится только къ тому, что задача художника -- вызвать въ читателѣ (т. е. передать ему) тѣ образы и картины, которые имѣются въ личныхъ представленіяхъ самого художника. И въ виду этой цѣли, чѣмъ больше удается художнику выразить свои личныя впечатлѣнія, тѣмъ лучше, тѣмъ больше онъ считаетъ свою цѣль достигнутой. Никакой другой цѣли и не можетъ быть у какого бы то ни было писателя, какъ подѣлиться съ читателемъ своимъ личнымъ душевнымъ міромъ. Даже самый завзятый натуралистъ, описывая свои тонкія наблюденія надъ жизнью и подбирая самыя мелкія черты ея, пользуется ничѣмъ инымъ, какъ плодами своей личной наблюдательности. И онъ гордится мѣткостью своего зрѣнія, тонкостью обонянія и даже исключительной отзывчивостью всевозможныхъ своихъ ощущеній, нисколько не избѣгая ихъ изъ-за того, что они личныя. Если, несмотря на эти несомнѣнные факты, натуралисты способны утверждать, будто въ ихъ наблюденіяхъ нѣтъ ничего личнаго, то это доказываетъ только ихъ грубое непониманіе элементарныхъ психическихъ явленій. Чего они дѣйствительно довольно добросовѣстно стараются избѣгать, такъ это извѣстной только категоріи проявленій личности. Во-первыхъ, они усердно (хотя не всегда удачно) сторонятся отъ такъ называемыхъ тенденцій, идейныхъ и нравственныхъ. И во-вторыхъ, они не менѣе добросовѣстно (но болѣе успѣшно) избѣгаютъ всего, чего нѣтъ въ настоящей, т. е. въ данной дѣйствительности. Художникъ идеалистъ, какъ Жоржъ-Зандъ, не останавливается предъ изображеніемъ такихъ благородныхъ фигуръ, какихъ въ дѣйствительности и нѣтъ; онъ скажетъ при этомъ: что же въ томъ, что такихъ нѣтъ? за то такіе люди могутъ быть при подходящихъ условіяхъ (такъ и выражается Ж. Зандъ въ предисловіи къ одному изъ своихъ произведеній). Для того, чтобы выразить идеальную правду, идеалистъ готовъ погрѣшить противъ вѣрности данной дѣйствительности. А натуралистъ именно поэтому и считаетъ всякій идеализмъ, т. е. всякую идеальную тенденцію несовмѣстной съ художественнымъ совершенствомъ.
И такъ, вотъ что въ личности представляется натуралистамъ опаснымъ для искуства. Тенденція (т. е. идея или чувство) и отвлеченіе, удаляютъ художника отъ существующей въ данное время дѣйствительности.
Но, какъ мы видѣли, между тенденціей и отвлеченіемъ съ одной стороны и откровеннымъ выраженіемъ ихъ въ личной формѣ съ другой, вовсе нѣтъ никакой обязательной связи. И, значитъ. Флоберъ былъ просто жертвой недоразумѣнія, когда сваливалъ въ одну кучу личныя тенденціи и произвольное личное вмѣшательство съ личной формой, дѣлая отвѣтственнымъ одно за другое,
Но недоразумѣніе этимъ не ограничивается. Стоитъ внимательно разобраться, и оказывается, что если считать вліяніе тенденціи и отвлеченія безусловно вреднымъ для искуства, то въ виду ослабленія вреднаго вліянія слѣдуетъ скорѣе предпочитать откровенную личную форму. Дѣло въ томъ, что если тенденція облечена въ безличную форму и такимъ обризомъ скрыта, то и художнику труднѣе сознать, и читатель не такъ легко замѣтитъ присутствіе тенденціи и избавится отъ ея вліянія. Тоже самое относится и къ вліянію отвлеченныхъ идей. Если считать, что оно абсолютно вредно, то легче избавиться отъ него, если оно открытое, а не скрытое. И на примѣрѣ Флобера оно всего нагляднѣе видно, какая опасность грозитъ, когда тенденція скрыта. Какъ ни были произвольны его тенденціи, а благодаря тому, что онѣ у него облекались въ безличную форму, онъ повидимому и не подозрѣвалъ ихъ у себя. Въ эту самую ловушку вообще попадали почти всѣ натуралисты одинъ за другимъ.
Мы, однако, предвидимъ одно возраженіе, которое считаемъ нужнымъ предупредить. Намъ именно могутъ сказать: "пусть справедливо, что тенденція и отвлеченности, будучи выражены въ личной формѣ, представляютъ какъ читателю, такъ и писателю больше удобствъ, такъ сказать, для контроля. Но удобство не указываетъ еще на достоинство формы. Между тѣмъ эта форма сама по себѣ противорѣчитъ художественности, такъ какъ художественное произведеніе должно говорить образами и картинами, тогда какъ откровенное выраженіе нравственныхъ тенденцій и отвлеченныхъ идей рисуетъ не образы, а мысли и чувства автора". Съ этой точки зрѣнія отвлеченныя положенія и поясненія Флобера, хотя они выражены въ безличномъ тонѣ, конечно, подлежатъ безусловному порицанію, такъ какъ они несомнѣнно отвлеченны. Кромѣ того, послѣдовательный сторонникъ этой точки зрѣнія совсѣмъ не станетъ утверждать, что безличная, или исключительно образная форма обезпечиваетъ отъ скрытаго присутствія тенденціи. Но такъ какъ онъ выше всего цѣнитъ въ искуствѣ образность и такъ какъ съ его точки зрѣнія образность есть первое и необходимое условіе художественности, то онъ поставитъ вопросъ о тенденціи приблизительно такъ. Когда образъ удовлетворителенъ въ спеціально-художественномъ отношеніи, но скрываетъ ложную, узкую или произвольную тенденцію, тогда есть еще нѣкоторая возможность считать произведеніе художественнымъ, если же и остается чего-нибудь пожелать для полнаго его совершенства (т. е. ужь не одного художественнаго, а и совершенства содержанія), такъ это, чтобы характеръ идей и тенденцій произведенія былъ выше. А видѣть спасеніе отъ дурныхъ вліяній отвлеченныхъ идей и тенденцій въ томъ, чтобы онѣ были выражены не въ скрытой, а откровенной формѣ -- все равно, что стараться помочь бѣдному человѣку, предварительно распотрошивши его съ этой цѣлью на анатомическомъ столѣ. Разъ потеряна образная форма, произведеніе перестаетъ быть художественнымъ. Если же художникъ не умѣетъ соединить образную форму съ цѣннымъ идейнымъ содержаніемъ, пусть откажется совсѣмъ отъ послѣдняго, лишь бы не повредить художественнымъ задачамъ, пусть откажется отъ выраженія своихъ чувствъ и идей. А если онъ и съ этимъ справиться не можетъ, въ такомъ случаѣ онъ не можетъ быть художникомъ.
По поводу этихъ-то соображеній мы и не хотѣли бы оставить недоразумѣній. Не подлежитъ никакому сомнѣнію, что искуство должно говорить образами, а не отвлеченными идеями. Если великіе мастера художественнаго изображенія умѣютъ соединить въ своихъ произведеніяхъ художественность образовъ съ великими идеями, то ничего лучшаго, конечно, не остается желать. Но изъ этого, во-первыхъ, вовсе не слѣдуетъ, что коль скоро тенденціи и идеи художника противорѣчатъ его образамъ или нарушаютъ ихъ близость къ жизни, то можно достигнуть большаго художественнаго совершенства, отрѣшившись отъ всякихъ идей и тенденцій. Напротивъ того, этотъ путь, столь понравившійся натуралистамъ, вовсе не есть выходъ. Отчасти онъ совсѣмъ не осуществимъ. Потому что, хотя и возможенъ художникъ безъ какихъ бы то ни было нравственныхъ тенденцій, то ужь безъ отвлеченныхъ идей, немыслимъ. Ужь на что натуралисты стремились къ этому, а и то не убереглись даже отъ самыхъ широкообъемлющихъ идей: Бальзакъ увлекался идеей о силѣ и страсти, Флоберъ -- идеей ничтожества всего человѣческаго, Золй идеями наслѣдственности о темпераментѣ и прочемъ. А въ той мѣрѣ, въ какой этотъ выходъ осуществимъ, онъ прямо гибеленъ для художника. Какъ мы видѣли, въ тѣхъ случаяхъ, когда кому изъ нихъ и удавалось рисовать безъ всякой идеи или безъ всякаго чувства, образы ихъ очень мало отъ этого выигрывали, и получались не цѣльные образы, а обрывки образовъ.
Это во-первыхъ. А во-вторыхъ, изъ того, что художественное произведеніе должно вызывать въ представленіи читателя образы, а не отвлеченныя положенія, изъ этого вовсе не слѣдуетъ, что въ рукахъ художника для достиженія этой цѣли нѣтъ другихъ средствъ, кромѣ непосредственно образной рисовки. На первый взглядъ мысль наша можетъ показаться парадоксальной, но это только на первый взглядъ. Дѣло вотъ въ чемъ. Какой бы ни было совершенный художникъ, возбуждая въ представленіи читателя образъ, никогда не достигаетъ этого тѣмъ, что рисуетъ рѣшительно всѣ черты той дѣйствительности, которая ему соотвѣтствуетъ. Онъ только намѣчаетъ извѣстныя черты, которыя считаетъ характерными и достойными вниманія, а онѣ уже вызываютъ въ читателѣ цѣльный и живой образъ. Точно также бываетъ, когда, напримѣръ, какая-нибудь самая мелкая частность, какой-нибудь случайный жестъ или какая-нибудь интонація вдругъ вызоветъ въ нашемъ представленіи цѣлое происшествіе, цѣлую картину. И точно также интонація рѣчи художника способна вызвать въ насъ образное и художественное представленіе. И откровенное выраженіе презрѣнія, восторга или насмѣшки, вообще живой и страстный языкъ, со всѣми гибкими оттѣнками, свойственными разсказу живого наблюдателя, не уступаетъ относительно образности никакому безстрастному описанію, тщательно отмѣчающему всѣ малѣйшія детали образа.
Но въ томъ-то и несчастіе натуралистовъ, что у нихъ стремленіе къ образному и художественному изображенію жизни никогда не было на первомъ планѣ. Этотъ идеалъ истинно-реалистическаго направленія въ искуствѣ то и дѣло попирается ими въ погонѣ за безличной формой, за безстрастіемъ, за безъидейностью, за "документами" и за "протоколами". Въ ихъ дѣятельности всегда надо всѣмъ преобладало недовѣріе къ человѣческому чувству и человѣческой мысли. Они въ этомъ отношеніи всегда только одно и помнили, что личное чувство и личная мысль способны вводить въ заблужденіе, и только одно и чувствовали -- что опасно на нихъ опираться. А отсюда выводъ, что надо избѣгать ихъ.