1) "21-го ноября. Многоуважаемый г. К. И. М. В ответ посылаю вам мое письмо к вам от 5-го ноября, пролежавшее у Исакова. Я сам дурно сделал, что послушался кассира и взял его обратно, так что вся вина на мне.

К письму от 5-го я имею прибавить разве лишь то, что я был еще раз у Корниловой и вынес то же впечатление, как и в первый раз, разве лишь усиленное. Она просила меня съездить к ее мужу. Я съезжу, но съезжу тоже и к адвокату ее. Между тем, я заболел и ничем не занимался, а теперь подавлен моими занятиями. Боюсь, что пропущу как-нибудь срок кассационного решения сената. Надо сговориться с ее адвокатом, а у меня все нет времени; но я как-нибудь успею. Особенно рад тому, что вы откликнулись; на вас вся надежда, потому что в сенате, конечно, решат не в ее пользу, тогда сейчас просьбу на Высочайшее имя, а вы, вероятно, поможете, как обещали.

До свиданья. Примите уверение в моем самом искреннем уважении Вашего слуги

Ф. Достоевского.

P. S. Если что надо будет, обращусь к вам, если будете по-прежнему добры".

2) "5 ноября 1876. Милостивый государь Многоуважаемый г. К. И. М. Боюсь, что опоздал отвечать вам и вы, справившись раз или два, уже не придете более в магазин Исакова за письмом.

Во-первых, благодарю вас за ваше лестное мнение о моей статье, а во-вторых, за ваше доброе мнение обо мне самом. Я и сам желал посетить Корнилову, впрочем, вряд ли надеясь подать ей помощь. А ваше письмо меня прямо направило на дорогу.

Я тотчас отправился к прокурору Фуксу. Выслушав о моем желании повидаться с Корниловой и о просьбе на Высочайшее имя о помиловании, он ответил мне, что все это возможно и просил меня прибыть к нему на другой день в канцелярию, а он тем временем справится. На другой день он послал бумагу к управляющему в тюрьму о пропуске меня к Корниловой несколько раз, сам же чрезвычайно обязательно обещал мне содействовать и в дальнейшем. Но главное в том, что в настоящее время нельзя подавать просьбу, потому что защитник Корниловой два дня назад уже подал на кассацию приговора в сенат, а потому дело не имеет еще окончательного вида и только тогда, как сенат откажет, и наступит срок просьбы на Высочайшее имя.

Так как в этот день идти в тюрьму было уже поздно, то я пошел лишь на другой день. Мысль моя (которую одобрил и прокурор) была -- удостовериться сначала, хочет ли еще Корнилова и помилования, т. е. возвратиться к мужу и проч.? Я ее увидел в лазарете: она всего 5 дней как родила. Признаюсь вам, что я был необыкновенно изумлен результатом свидания: оказалось, что я почти угадал в моей статье все буквально. И муж приходит к ней и плачут вместе, и даже девочку хотел он привести, "да ее из приюта не пускают", как с печалью сообщила мне Корнилова. Но есть и разница против моей картины, но небольшая: он -- крестьянин настоящий, но ходит в немецком сюртуке, служит черпальщиком в экспедиции заготовления государственных бумаг за 30 руб. в месяц, но вот, кажется, и вся разница.

С Корниловой я проговорил полчаса наедине. Она очень симпатична. Сначала я лишь вообще объяснил ей, что желал бы ей помочь. Она скоро мне доверилась, конечно и по тому соображению, что из-за пустяков не разрешил бы прокурор мне с ней видеться. Ум у ней довольно твердый и ясный, но русский и простой, даже простодушный. Она была швеей, да и замужем продолжала заказную работу и добывала деньги. Очень моложава на лицо, недурна собой. В лице прекрасный тихий душевный оттенок, но несомненно, что она принадлежит к простодушно веселым женским типам. Она теперь довольно спокойна, но ей "очень скучно", "поскорей бы уже решили". Я еще ничего не говоря ей о ее беременном состоянии, спросил: как это она сделала? Кротким, проникнутым голосом она мне отвечала: сама не знаю, "точно что чужая во мне воля была". Еще черта: "я как оделась, так я в участок не хотела идти, а так вышла на улицу и уж сама не знаю, как в участок прибыла". На вопрос мой: хотела бы она с мужем опять сойтись, она ответила: "ах, да!" и заплакала! Она прибавила мне с проникнутым выражением, что "муж приходит и плачет с ней", т. е. выставляя на вид мне: "Вот, дескать, какой он хороший". Она горько заплакала, припоминая показание тюремного пристава против нее в том, что будто она с самого начала своего брака возненавидела и мужа и падчерицу: "Неправда это, никогда я этого не могла ему сказать". "С мужем под конец стало мне горько, я все плакала", а он все бранил и в утро, когда случилось преступление, он побил ее.