Я ей не утаил о возможности просьбы на Высочайшее имя, если не удастся кассация. Она выслушала очень внимательно и очень повеселела: "Вот вы меня теперь ободрили, а то такая скука!"

Я намеком спросил: не нуждается ли она пока в чем. Она, поняв меня, совершенно просто, не обидчиво, прямо сказала, что у ней все есть и деньги есть и что ничего не надо. Рядом на кровати лежала новорожденная (девочка). Уходя, я подошел посмотреть и похвалил ребеночка. Ей очень это было приятно, и когда я сейчас потом простился, чтоб уходить, она вдруг сама прибавила: "Вчера окрестили, Екатеринушкой назвали".

Выйдя, поговорил о ней с помощницей смотрительши, Анной Петровной Борейша. Та с чрезвычайным жаром стала хвалить Корнилову: какая она стала простая, умная, кроткая. Она рассказала мне, что поступила она к ним несколько месяцев назад в тюрьму совсем другая: "грубая, дерзкая и мужа бранила. Почти как полоумная была". Но, побыв немного в тюрьме, быстро стала изменяться совсем в противоположную сторону. Замечательно то, что уже давно она беспокоится и ревнует, "чтобы муж не женился" (она воображает, что он уже и теперь это может сделать). До приговора он редко ходил. Еще черта. Эта Анна Петровна уверяет, что "муж ее вовсе не стоит, он туп и бессердечен, и что будто Корнилова два. раза посылала просить его прийти и он наконец-то пришел".. Между тем Корнилова именно напирала мне на том, что муж приходит " ней и над ней плачет, т. е. хотела выставить передо мной "какой это хороший человек" и т. д.

Одним словом, всего не упишешь и не различишь. Я убежден в том, что все было от болезни, еще пуще прежнего и хоть не имею строгих фактов, но свидание мое с ней как будто все мне подтвердило.

Итак, о просьбе нельзя думать до кассационного решения. Когда это будет -- не знаю. Но потом, в случае неблагоприятного ей решения (что вернее всего), я напишу ей просьбу. Прокурор обещал содействовать, вы тоже, и дело, стало быть, имеет пред собой надежду. В Иерусалиме была купель, Вифезда, но вода в ней тогда лишь становилась целительною, когда ангел сходил с неба и возмущал воду. Расслабленный жаловался Христу, что уже долго ждет и живет у купели, но не имеет человека, который опустил бы его в купель, когда возмущается вода [См. Евангелие от Иоанна, гл. 5, ст. 1--8.]. По смыслу письма вашего думаю, что этим человеком у нашей больной хотите быть вы. Не пропустите же момента, когда возмутится вода. За это наградит вас Бог, а я буду тоже действовать до конца. А за сим позвольте засвидетельствовать перед вами мое чувство самого глубокого к вам уважения.

Ваш Ф. Достоевский".

К счастию для Корниловой, а также и для высокой души покойного Федора Михайловича, сомнения его насчет сенатского решения не оправдались, и я скоро сообщил ему о том, что уголовный кассационный департамент правительствующего сената, отменив вердикт присяжных и приговор суда, определил передать дело -- для нового рассмотрения -- в другое отделение.

Сообщая эти сведения, я убедительно просил Федора Михайловича, "Дневник" которого, как и все вообще его произведения, обращал всеобщее внимание, написать опять что-нибудь о Корниловой в том номере "Дневника", который выйдет незадолго до нового рассмотрения дела. Я сильно рассчитывал на то, что глубокий психологический анализ характера осужденной и условий, сопровождавших совершенное ею преступление, неминуемо произведет должное впечатление на какой угодно состав присяжных и этим спасет жертву болезненного состояния, а следовательно, и судебной ошибки.

Впоследствии, узнав, что дело о Корниловой назначено было к слушанию в конце декабря 1876 г., я немедленно написал об этом Федору Михайловичу, который, под заглавием "Опять о простом, но мудреном деле", воспроизвел в декабрьском номере "Дневника" почти дословно вышеприведенное письмо ко мне от 5 ноября, добавив к нему такой тонкий и глубокий анализ душевного состояния Корниловой во время совершения преступления и после осуждения, который может всегда доставлять читателю весьма художественное наслаждение.

Я не ошибся! Высокохудожественное произведение Федора Михайловича произвело настолько сильное действие на петербургское общество и на присяжных, что даже председательствовавший в резюме своем предупреждал последних не поддаваться влияниям "некоторых талантливых литераторов", а обсуждать дело "по своему крайнему разумению".