Наконецъ мы коснулись этой тайги. Дикіе звѣри и инородцы -- единственные обитатели этихъ угрюмыхъ мѣстъ; и только одно присутствіе станцій развлекаетъ путешественника. Крестьяне рѣдко заходятъ въ глубь этихъ лѣсовъ далѣе двадцати верстъ отъ дороги. Подъ словомъ "тайга" здѣсь разумѣтотъ неизмѣримое пространство, обросшее непроницаемымъ лѣсомъ, неудобное для населенія, но каменистому грунту, непроходимымъ болотамъ и горнымъ хребтамъ. Тайга эта къ сѣверу доходитъ до предѣловъ Ледовитаго Океана, гдѣ, постепенно измѣняя свой характеръ, оканчивается тундрами. Дикіе звѣри наполняютъ эти мрачныя пустыни. Медвѣди здѣсь ходятъ "артелями"; а пушные звѣри, чѣмъ далѣе къ сѣверо-востоку, тѣмъ становятся роскошнѣе. Настоящіе звѣровщики (охотники) -- тунгусы и каргазы. Когда вы послѣдуете за инородцемъ въ тайгу, тогда только увидите, что полудикарь вошелъ въ свою сферу.
Въ дремучемъ лѣсу, среди глухой тишины, въ полумракѣ, онъ поведетъ васъ по едва замѣтной тропинкѣ, а когда и она исчезнетъ, по какому нибудь изсохшему руслу горной рѣчки и никогда въ обратный путь не заблудится. Но вотъ вы замѣчаете, что странный разрѣзъ глазъ его принимаетъ еще болѣе неестественную форму. Вы стараетесь узнать причину -- "здѣсь прошла козуля" (коза), угрюмо отвѣчаетъ онъ вамъ. Напрасно напрягаете зрѣніе: вы ничего не замѣтите. По маленькимъ опрокинутымъ остроконечными копытцами козы камешкамъ тунгусъ открываетъ ея слѣды. Углубляясь далѣе въ чащу, онъ по обкусаннымъ листьямъ, для насъ совершенно незамѣтнымъ, узнаетъ, какого роста и величины пробѣжала здѣсь лось и если захочетъ, то непремѣнно ее выслѣдитъ. Меткость его выстрѣла достойна удивленія. Дѣйствуя тяжелою винтовкой, приспособленною къ сошкамъ, онъ иначе не стрѣляетъ въ бѣлку, какъ въ голову, чтобы не попортить мѣха. Идете съ нимъ далѣе, углубляясь все болѣе въ лѣсную пучину, вы близь солончака, садитесь съ нимъ, въ ожиданіи прихода козъ, которыя любятъ лакомиться соленой травой. Отъ жажды и комаровъ вы закуриваете трубку, но тунгусъ не даетъ вамъ долго курить -- "коза далеко чуетъ табачный дымъ", вы слышите отъ него и съ досадой кладете трубку. Вдругъ среди невозмутимой тишины дебри, слышите вы отдалённые мѣрные удары палочкой по пустому пню; вы спрашиваете товарища, и онъ едва отвѣчаетъ вамъ, что "это балшой мохнатый мышка" выгоняетъ изъ дупла муравьевъ (рѣчь идетъ о медвѣдѣ); "теперь онъ дуритъ и собаки съ нами нѣтъ, а то бы мы пошли на него", говоритъ онъ и вмѣстѣ съ этимъ, запустивъ конецъ указательнаго пальца въ рогъ, вынимаетъ его потомъ и ставитъ на воздухъ: та сторона, которая засвѣжѣетъ, покажетъ ему теченіе незамѣтнаго вѣтерка, сообразуясь съ которымъ, онъ берегъ новое направленіе, чтобы миновать чуткаго звѣря {Медвѣдь любитъ лакомиться муравьями, и иногда прямо запускаетъ свои влажный языкъ въ дупло; языкъ мгновенно покрывается озлобленными обитателями муравейника и, безъ всякой примѣси ихъ домоводства, отправляется въ пасть.}.
Вотъ и Нижнеудинскъ -- городъ, замѣчательный развѣ только тѣмъ, что туда заходятъ изъ тайги медвѣди. На первомъ станкѣ отъ этого города на разсвѣтѣ, при перемѣнѣ лошадей, я зашелъ въ комнату и полусонный едва не наступилъ на спящаго человѣка; на другой сторонѣ комнаты лежать также одинъ господинъ. Появленіе мое ихъ разбудило; они, какъ бы сговорясь, встали и встряхнули бараньи тулупы, на которыхъ покоились. Когда они вышли въ сѣни умываться, я заглянулъ въ ихъ подорожную, раскинутую рядомъ съ моею на книгѣ; оказалось, что эти старики были польскіе изгнанники тридцатаго года, возвращавшіеся на казенный счетъ на родину. Изъ разговоровъ съ ними, я узнать, что сѣдые несчастливцы, успѣвшіе состариться въ ссылкѣ, ѣхали безъ особенной радости на родину, гдѣ ожидало ихъ новое поколѣніе.
Но лѣса стали рѣдѣть -- мы подвигаемся къ Иркутску. Поёмные луга, окаймляющіе Ангару, стали шире, деревни чаще... мы подъѣхали къ городскому перевозу. Красиво раскинутый на всхолмленномъ берегу Ангары, противъ впаденія въ нее Иркута, выглядывалъ изъ-за утренняго тумана Иркутскъ. Мы въѣхали на паромъ-самолётъ. Посредствомъ каната, перекинутаго чрезъ нѣсколько лодокъ и укрѣпленнаго на противоположномъ берегу, этотъ самолётъ, повинуясь напору воды, съ помощію одного только руля описываетъ дугу чрезъ всю ширину рѣки, и переправа въ двѣ минуты кончена. Я слышалъ, что благодѣтельный паромъ этотъ устроенъ какимъ-то нѣмцемъ. Прежде обыкновенный перевозъ былъ неудобенъ по причинѣ страшной быстроты Ангары. Рѣка эта по красотѣ и быстротѣ водъ своихъ не имѣетъ себѣ соперницъ въ цѣлой имперіи. Отъ Байкала, изъ котораго вытекаетъ, до Иркутска, на протяженіи шестидесяти верстъ, она имѣетъ шестьдесятъ саженъ паденія, чѣмъ и объясняется ея необыкновенная быстрота. Яркозеленый цвѣтъ ея воды, въ стаканѣ имѣетъ цвѣтъ чистаго кристала... вода пріятна на вкусъ и такъ прозрачна, что на нѣсколько саженъ видно дно рѣки. Ниже къ Енисею, по причинѣ гигантскихъ пороговъ, плаваніе по ней небезопасно. Впадая въ Енисей, она долго сохраняетъ свой оригинальный цвѣтъ.
Начался осмотръ Иркутска. Опять нечего сказать въ пользу его особенности; развѣ упомянуть о небольшомъ музеумѣ и библіотекѣ, которые такъ рѣдки въ нашихъ городахъ. Забайкальскій край богатъ лекарственными травами, которыми искусно умѣютъ пользоваться монгольскіе ламы: поэтому многіе находятъ полезнымъ учредить въ Иркутскѣ ботаническое отдѣленіе забайкальской флоры. Но болѣе всего недостаетъ Иркутску -- технологической школы. Не прямая ли это причина отсутствія самыхъ необходимыхъ для края фабрикъ? Во время пребыванія моего въ Восточной Сибири, мнѣ приводилось часто слыхать жалобы купцовъ на недостатокъ технологовъ, такъ-что послѣднему изъ нихъ платятъ по двѣ тысячи рублей въ годъ.
Въ Иркутскѣ, какъ и во всемъ Забайкальѣ, воздухъ сухъ и рѣдокъ; но край славится своими минеральными водами. Больше мнѣ сказать объ Иркутскѣ пока нечего... поѣду дальше.
Отъ города до Байкала дорога идетъ близь праваго берега Ангары по всхолмленнымъ подошвамъ утесистыхъ горъ. Ущелья, обросшія вѣковыми соснами и лиственницами, поражаютъ путника дикимъ величіемъ. Когда мы подъѣзжали къ Байкалу, проливной дождь испортилъ красоту вечера, и скоро горные хребты и утесы, угрюмо сторожащіе это одинокое море, одѣлись въ непроницаемый туманъ. Незамѣтно подъѣхали мы къ крыльцу гостиницы, расположенной близь пароходной гавани. Переѣздъ чрезъ Байкалъ не представилъ ничего замѣчательнаго. Цвѣтомъ и вкусомъ вода озера напоминаетъ Ангару. Въ озерѣ водятся тюлени и особая порода рыбъ (въ родѣ большихъ сельдей), извѣстная подъ именемъ омулей. Этотъ омуль для забайкальца то же, что селедка для чухонца. Онъ поглощается въ огромномъ количествѣ и составляетъ особую отрасль промышлености. Крайняя глубина озера не извѣдана: опускали лотъ въ нѣкоторыхъ мѣстахъ на 1,200 саженей и не находили дна... Байкалъ неизмѣримъ, какъ и все въ Сибири неизмѣримо! Въ народѣ существуетъ убѣжденіе, что озеро это ничего не держитъ нечистаго, выбрасывая на берегъ все -- отъ утопленника до послѣдней щепки погибшаго судна, оттого и называютъ его Святымъ Моремъ. Пристали мы къ посольской гавани, получившей названіе отъ монастыря, построеннаго на мѣстѣ убіенія московскихъ пословъ, лѣта за 200 назадъ, монголами. Монастырь обнесенъ каменною стѣною, которая отдѣляетъ отъ міра только трехъ монаховъ. Я сѣлъ опять въ повозку, направляясь на областной городъ Читу, откуда по амурской системѣ рѣкъ предстоитъ мнѣ плаваніе до береговъ Тихаго Океана. На другой день мы достигли живописной долины, образуемой отраслями Яблоннаго хребта. Въ глубинѣ долины извилистой лентой бѣжала Селенга, впадающая въ Байкалъ. Живописный переливъ тѣни и солнечнаго свѣта разнообразилъ картину горныхъ уваловъ.
Проѣхали городъ Верхнеудинскъ. Ночью по окраинамъ лѣсовъ горѣли свѣтящіеся червячки. На зарѣ мы въѣхали въ степь, слегка всхолмленную уходящими хребтами; это была обширная Бурятская степь.
Потомки воинственныхъ монголовъ и наслѣдники ихъ степей мирно живутъ въ своихъ улусахъ. Они принялись, отчасти съ успѣхомъ, за земледѣліе; вообще же занимаются скотоводствомъ и звѣринымъ промысломъ. Они усвоили много русскихъ обычаевъ и многіе приняли христіанство. Забайкальскіе буряты, или, прямѣе сказать, монголы, сохранили все уваженіе къ своимъ ламамъ (священникамъ), которые въ то же время ихъ и лечатъ. Ламы большею частію знакомы съ монгольскою и даже тибетскою грамотами. Тайна вертящихся столовъ, замѣняемыхъ здѣсь только скамейками, давнымъ давно имъ извѣстна и нерѣдко способствуетъ къ открытію преступленій. Ихъ нынѣшній Хамба-лама {Умеръ въ 1859 году.} (степень архіерея) есть въ своемъ родѣ ученый человѣкъ, но больше славится своею тучностію, такъ что вѣситъ слишкомъ 15 пудовъ; говорятъ, что на завтракъ ему подаютъ жаренаго барана. Объ апетитѣ монгольскаго первосвященника (Далай-ламы) ничего не могу сказать, потому что, какъ извѣстно, онъ никому не показывается, даже и въ Тибетѣ. Кумирни нашихъ монголовъ составлены изъ бревенчатыхъ юртъ, наподобіе палатки. На первомъ планѣ, въ глубинѣ кумирни, возвышается жертвенникъ, заставленный цѣлымъ легіономъ боговъ; въ одномъ углу кумирни дежатъ религіозныя книги, покрытыя толстымъ слоемъ пыли; въ другомъ валяются мѣдные тазы, мѣдные пустые шары, бубны и прочіе музыкальные атрибуты. Въ минуту религіознаго экстаза, по знаку ламы, эти инструменты начинаютъ издавать одну изъ отвратительнѣйшихъ мелодій. Между этими бурятами есть и такіе, которые исповѣдуютъ шаманскую вѣру, или, лучше сказать, не исповѣдуютъ никакой вѣры. Шаманы, за шарлатанство, преслѣдуются правительствомъ, по еще продолжаютъ владѣть умами своихъ почитателей. Буряты шаманскаго толка замѣчательны оригинальнымъ обращеніемъ съ своими кожаными богами. У нихъ на каждый предметъ есть бурханъ (богъ): бурханъ охоты, бурханъ скотоводства, и. т. д. Боги эти лежатъ въ мѣшкѣ. Когда медвѣдь задеретъ корову, хозяинъ вынимаетъ покровителя скотоводства и принимается его сѣчь. Если корова хорошо отелилась, онъ ставитъ того же бурхана на скамейку, обмазываетъ ему смѣтаною лицо и въ оскаленные зубы втыкаетъ кусокъ бараньяго сала. На могилѣ своихъ покойниковъ буряты втыкаютъ колъ, на верхней оконечности котораго устроенъ цилиндрическій катокъ съ крыльями; на немъ намотана кожа съ написанною молитвою; вѣтеръ приводитъ въ движеніе крылья, катокъ съ молитвой начинаетъ вертѣться и молитва по умершемъ сама собой читается. У бѣдныхъ, для той же цѣли, привязывается къ колу, безъ дальнихъ затѣй, кусокъ исписанной ткани, раздуваемой вѣтромъ; иногда и на юртѣ можно видѣть подобный флюгеръ: "я не хочу молиться (скажетъ бурятъ); я далъ ламѣ пару барановъ и онъ велѣлъ молитвѣ самой читаться" Буряты брѣютъ голову и носятъ косу, задѣваемую за поясъ; халатъ ихъ татарскаго покроя; одежда женщинъ отличается только корольками. Младенцамъ, вмѣсто соски, часто всовываютъ въ ротъ кусокъ бараньяго сала, а между ногъ вкладываютъ скомканную кожу или тряпку, отчего ноги будущаго героя степей принимаютъ дугообразную форму, свойственную всѣмъ народамъ монгольскаго поколѣнія.
Изъ бурятъ многіе служатъ казаками и отличаются бравымъ видомъ и вѣрностью глаза. Кочевья бурятъ раздѣляются на лѣтнія и зимнія. Не могутъ они свыкнуться съ русскою печью, отъ которой угараютъ, и не покидаютъ своихъ юртъ, даже и зимой, несмотря на дымъ, сквозной вѣтеръ и лютые морозы. Кумыса мнѣ у нихъ не приводилось пить, за то пробовалъ ихъ арку (водка), выгоняемую изъ кобыльяго или коровьяго молока; она крѣпка, но непріятно отзывается острою молочною эссенціею. Лѣтомъ у нихъ бываютъ праздники и вокругъ кумирни собираются ихъ жоны и дѣвки въ цвѣтныхъ халатахъ и затѣваютъ пиршество. Нѣкоторыя бурятки привлекательны; дикость ихъ взгляда идетъ къ смуглому лицу. Мужъ можетъ продать свою жену, а жена можетъ бросить мужа, если найдетъ убѣжище въ улусѣ родныхъ. На каждую жену бурятъ долженъ имѣть особенную юрту. Цѣна даурской красавицы невысока: ее можно купить за пять барановъ.