Я былъ въ счастливомъ настроеніи духа, и было отчего порадоваться: пыльная дорога смѣнилась зеркальною поверхностію рѣки, телега или лучше дорожная пытка -- покойной каютой. Во всемъ своемъ безобразіи отразилась въ воспоминаніи моемъ готовая телега у крыльца. Вотъ входитъ ямщикъ: "Лошади готовы"... Съ кислой миной идешь, какъ на закланіе. Вотъ, взгромоздившись на колесницу, обложенный своими пожитками, получилъ первый толчокъ въ бокъ, заскрипѣла поясница, неловко ногамъ, не къ чему прислониться, запрыгали мѣшки и чемоданы; того и гляди, что нибудь да вылетитъ вонъ; кругомъ ни эти не видно, глухая полночь. Чортъ-знаетъ, на чемъ сидитъ ямщикъ и едва сдерживаетъ коней подъ гору. "Господи! чѣмъ все это кончится!" подумаете вы. Но, знаетъ ямщикъ всѣ ямки и рытвины своего станка, не выпадетъ ничто изъ телеги -- укладывалъ самъ ямщикъ, исчезнетъ и дорожная скука, съ первымъ станкомъ -- тяжело только подниматься въ путь.

-- Эй, братцы, возьмемъ на атурку! громко прохрипѣлъ Кольцовъ, и разогналъ мои думы.

Кольцовъ -- старый бурлакъ -- зналъ свое дѣло. Заскрипѣло рулевое весло, заходили шесты, и плотъ такъ же легко сошелъ съ мели, какъ и попалъ на нее. Входитъ Лапшинскій съ салфеткою въ рукѣ, предвѣстницей обѣда. Лапшинскій -- бѣлостокскій мѣщанинъ, долго служилъ въ гарнизонѣ и теперь пожелалъ на Амуръ. За политическую выходку онъ долженъ былъ промѣнять свободу свою на солдатскую неволю. Одѣвался онъ всегда чисто и имѣлъ даже часы. Онъ вызваіся услуживать намъ, ссылаясь на свое безсиліе работать съ другими. Какъ теперь смотрю на этого лысаго старика; рѣчь его была мягка и вкрадчива, въ глазахъ и во всей физіономіи отражалось одно желаніе -- угодить. Но какое-то тайное предчувствіе тяготѣло надъ нимъ. "Не вернуться мнѣ домой, сгинею якъ пёсъ на этомъ Амурѣ", говаривалъ онъ часто, когда рѣчь заходила о его родинѣ.

Вотъ подана уха съ пятифунтовой стерлядью, и мы съ сосѣдомъ моимъ, Нор... Ф.... усѣлись за столъ, восхваляя амурскую гостью. За обѣдомъ тѣшилъ насъ Лапшинскій, передразнивая монголовъ и подсмѣиваясь надъ сибирскими обычаями. Обѣдъ заключился послѣобѣденнымъ отдыхомъ, сонъ въ свою очередь смѣнился купаньемъ съ плота. Солнце склонялось къ западу, закипали самовары и солдатскіе чайники, а плотъ все подвигался впередъ. Вотъ заходящіе лучи золотятъ только одну вершину противоположнаго хребта; кудрявые островки, разсѣянные по рѣкѣ, пустили далеко тѣни отъ тальника и дикой акаціи, закричали гагары, журавли, и мы встрѣтили первый вечеръ въ горахъ. Пристали къ берегу, канатомъ подтащили плотъ и причалили за толстый пень. Запылалъ огромный костеръ, вокругъ котораго разсѣлись съ трубками въ зубахъ наши солдаты. Для своего костра мы натаскали сами сухаго валежника. Солдаты варили себѣ кирпичный чай на ужинъ, разсуждая о будущемъ житьѣ-бытьѣ на Амурѣ. Съ восходомъ зари, плотъ нашъ пускался впередъ со спящимъ населеніемъ, не спалъ одинъ рулевой. Плотъ нашъ дѣлалъ отъ утра и до ночи до 70 верстъ. На берегу черезъ 10 или 16 верстъ были расположены казачьи деревушки. Здѣшніе казаки нѣсколько лѣтъ назадъ обращены изъ крестьянъ, приписанныхъ къ нерчинскому заводскому округу. Эта метаморфоза, можетъ быть, сначала и обѣщала полезныя послѣдствія, но теперь сдѣлалось очевидно, что край много чрезъ это потерпѣлъ. Служебныя занятія и начальническій произволъ отняли много рукъ у земледѣлія и сельской промышлености. Но при всемъ этомъ есть одно обстоятельство, которому нужно отдать свою долю правды -- казачество одной своей дисциплиной просвѣтило забайкальца, угрюмаго отъ природы и одичавшаго въ этомъ монгольскомъ углу Сибири.

Не доходя трехъ станцій до Нерчинска, въ четырехъ верстахъ отъ берега, въ слободѣ Урургѣ живутъ князья Гантимуровы, предки которыхъ вышли съ 15-ю родами тунгусовъ изъ Китайской Монголіи. Родоначальникъ Гантимуровыхъ, князь, сохранилъ свою почетную власть надъ тунгусами и пользуется ихъ услугами, но въ дѣлахъ суда и податей послѣдніе вѣдаются областнымъ правленіемъ. Въ его слободѣ есть церковь. Сынъ {Нынѣшній владѣлецъ.} князя обучался въ кадетскомъ корпусѣ и служитъ хорунжимъ въ казачьемъ полку. Въ этихъ мѣстахъ по хребтамъ водятся кабаны, лоси и особая порода оленей, извѣстная на мѣстѣ подъ именемъ изюбря. Этотъ звѣрь славится своими рогами, заключающими въ себѣ кровавую жидкость. Рога эти называются у китайцевъ "пантами" и дорогой цѣной покупаются ими у нашихъ пограничныхъ казаковъ. Эта жидкость употребляется на лекарство въ Китаѣ.

Вотъ мы вступили въ воды Шилки, образуемой соединеніемъ Онона съ Ингодою; полуденныя воды Онона вытекаютъ съ правой стороны изъ Китайской Монголіи. Окрестности этой рѣки прославлены мѣсторожденіемъ перваго монгольскаго хана. Сохранилось у монголовъ преданіе, что когда Чингисханъ въ первый разъ шелъ войною, впереди по Онону плылъ его шаманъ, проповѣдуя, что ханъ покоритъ вселенную. У мѣстныхъ жителей ходитъ молва о зарытыхъ въ хребтахъ монгольскихъ сокровищахъ. Ононъ, соединяясь съ Ингодою, сохраняетъ свой мутный цвѣтъ. Можно принимать его за истинный истокъ Амура. Миновали мы и городъ Нерчинскъ, расположенный на Нерчѣ въ 2-хъ верстахъ отъ впаденія ея въ Шилку. Городъ этотъ -- старинное мѣстопребываніе воеводъ -- теперь заброшенъ; на обратномъ пути мы поговоримъ объ немъ. Въ 80-ти верстахъ отъ Нерчинска, на правомъ берегу Шилки, близъ селенія Стрѣтенскаго, устраивается гавань при впаденіи горной рѣчки Нуринги. Эта гавань предназначена для амурскихъ пароходовъ; но такъ-какъ тамошніе пароходы должны имѣть цѣль торговую, то удобнѣе бы гавань эту перенести на естественный пунктъ, то-есть на устье Нерчи.

Земледѣліе во всѣхъ этихъ мѣстахъ въ плохомъ состояніи, нигдѣ незамѣтно порядочнаго огорода; жители почти незнакомы съ употребленіемъ овощей и питаются преимущественно однимъ кирпичнымъ чаемъ. Они лѣнивы; говоря о нихъ, я вспомнилъ о нашихъ оренбургскихъ башкирцахъ, съ которыми въ этомъ отношеніи они имѣютъ большое сходство. Извѣстно, что башкирецъ надѣнетъ свой чупанъ, обопрется на заборъ и смотритъ по цѣлымъ днямъ въ степь. Если у него есть пять фунтовъ муки, онъ не работаетъ.

-- Что ты завтра будешь ѣсть?

-- Завтра Богъ дастъ, отвѣтитъ башкирецъ.

Вотъ и старый шилкинскій заводъ (среброплавильный), со времени открытія карипскихъ золотыхъ пріисковъ оставленный безъ дѣйствія. Что за утесы и хребты отъ Шилки до Бокачей и Куларки!... Какая торжественная перемѣна декорацій: то рядъ подстриженныхъ аллей, восходящій до облаковъ и сбѣгающій до дна долинъ, то исполинскія гранитныя набережныя, увѣнчанныя столѣтними елями; то обнаженные увалы хребтовъ, обрамленные густою зеленью тальника. По крайней мѣрѣ, такъ мнѣ показалось съ плота. Наконецъ, достигли устьстрѣлкинской станицы, гдѣ Аргунъ впала въ Шилку. Чрезъ пять минутъ, обогнувъ утесъ, мы вступили въ воды Амура. На этотъ разъ никто не оспаривалъ имени у великой рѣки, и мы могли вслухъ сказать, что плывемъ по Амуру.