II.
Амуръ.-- Первая встрѣча съ номадами.-- Китайцы у Албазина.-- Манегры -- дикіе подвластные Китаю; купецъ-маньчжуръ; устье рѣки Зеи и Благовѣщенскъ; маньчжурскіе деревни и ихъ сношенія съ казаками; маньчжурскія красавицы; роскошные лѣса рѣки Бурея и Комары; безконечныя черноземныя поляны; гольды-инородцы.-- Устье Сунгары и китайскій лагерь; домъ китайскаго коменданта; угощеніе опіумомъ; опять роскошные лѣса.-- Устье Усури.-- Предполагаемый городъ Софійскъ.-- Гиляки и священный утесъ, обожаемый имя.-- Ураганы.-- Солдатская служба.-- Обожаніе медвѣдя.-- Николаевскъ.
Итакъ мы плывемъ по Амуру. Не могу забыть той ночи, когда мы остановили плотъ нашъ на ночлегъ по сосѣдству съ какимъ-то пылающимъ костромъ. Солдаты наши говорили, что это должно быть орочоны. Покуда раскладывали костры, мы втроемъ отправились по направленію огня. Поднявшись на подошву лѣсистой горы, мы подошли къ одинокой юртѣ, изъ звѣриныхъ кожъ. Передъ ея порогомъ пылалъ костеръ и свѣтомъ своимъ обдавалъ верхушки лиственъ и березъ. Звѣровыя собаки, привязанныя за деревья, были едва видны въ высокой травѣ. Въ юртѣ сидѣла старуха и жилами сшивала козлиную куртку, вѣроятно для своего мужа, который спокойно въ другомъ углу курилъ свою ганзу (китайскую трубку). При нашемъ появленіи онъ привсталъ, но мы показали рукой, чтобы онъ сѣлъ на прежнее мѣсто. Нагіе ребятишки, разинувъ рты, глядѣли на насъ во всѣ глаза. Мы дали старику горсть табаку; онъ набилъ ганзу, покурилъ и передалъ женѣ; оба поперемѣнкамъ курили съ видимымъ удовольствіемъ, пощелкивая языкомъ. Это было первое свиданіе съ амурскими номадами. Какое-то грустное чувство обнаруживалось во мнѣ подъ кровомъ этого одинокаго семейства въ пустынныхъ хребтахъ. Орочоны ведутъ жизнь кочевую, лѣтомъ приближаются къ рѣкѣ для рыболовства, а зимой отходятъ въ хребты, для звѣропромышлености. Эти обломки великаго тунгузскаго семейства живутъ въ полудикомъ состояніи... одѣваются въ шкуры звѣрей, по нѣскольку дней проводятъ безъ пищи, не запасая себѣ никакой провизіи. Порохъ и винтовка составляютъ все ихъ богатство. Всѣ они,-- замѣчательные стрѣлки. На своихъ берестяныхъ ладьяхъ или вѣткахъ, они приставали къ нашему плоту, съ пойманною свѣжею рыбою... Чего другаго, а рыбы въ Амурѣ много! Орочоны -- наши старинные ясачные -- имѣютъ довольно дѣятельныя сношенія съ казаками. Погода все время стояла жаркая. Мошки, комары и всякаго рода и вида насѣкомыя носились миріадами надъ Амуромъ; только въ полдневный зной можно было отдохнуть отъ нихъ. Тучами падали они въ воду и, разлагаясь, производили гніеніе, подобно органическимъ животнымъ. Чтобы избавиться отъ удушливаго запаху, мы должны были заставлять рабочихъ отводить эти смрадные оазисы отъ плота. Множество лѣсистыхъ острововъ, разбросанныхъ по Амуру, придавали особенно пустынный характеръ этой величественной рѣкѣ. На первомъ планѣ чернѣетъ лѣсной оазисъ и тѣнь отъ его высокихъ березъ и тальника далеко ложилась на гладкой поверхности водъ; между тѣмъ вечерніе лучи удалившагося за хребетъ солнца золотятъ только одну вершину противоположнаго хребта, остальная часть горы погружена въ густую тѣнь... впереди симѣютъ дальніе утесы, которые, сходясь на горизонтѣ, какъ бы замыкаютъ рѣку, образуя изъ нея пустынный заливъ. Не доѣзжая Албазина, встрѣтили мы китайскую лодку съ дугообразною каютою, покрытою тростниковымъ ковромъ. Плылъ нойонъ (офицеръ) изъ Айгуня, единственнаго китайскаго города на Амурѣ, на рѣку Аргунъ, для снятія оттуда китайскихъ постовъ. Дюжина здоровыхъ маньчжуръ гребла изо всѣхъ силъ, какъ бы хвастаясь передъ нами, и лодка пронеслась мимо плота стрѣлой. Но вотъ на нашей лѣвой сторонѣ Амура показались возвышенія историческаго Албазина. До сихъ поръ земляной валъ, за которымъ отсиживались казаки, еще цѣлъ; огромная, кривая линія правильныхъ четыреугольниковъ, окружающая насыпь, указываетъ на лагерь китайцевъ, въ 1685 году взявшихъ крѣпость. Нельзя было устоять храбрымъ казакамъ... У китайцевъ была грозная артиллерія; сверхъ того, на каждаго казака приходилось по 30 непріятелей. Исторія записала ихъ геройское сопротивленіе, а китайцы почтили ихъ уваженіемъ, что видно изъ того что всѣхъ уцѣлѣвшихъ казаковъ отвели въ Пекинъ и позволили имъ жить по своимъ обычаямъ. Между тѣмъ плотъ нашъ пристать къ земляному валу, правѣе котораго, подъ уклономъ возвышенія, строятся избы и церковь для новыхъ переселенцевъ. Часть станицы уже отстроена и въ ней живутъ. По преданію, валъ албазинскій сдѣланъ гораздо ранѣе появленія казаковъ на Амурѣ; здѣсь жили какіе-то мунгальскіе князья (мунгалъ или монголъ -- одно и то же у нашихъ пограничныхъ казаковъ). Съ древняго вала мы долго любовались необозримыми полянами, покрытыми высокою травою. Онѣ такъ возвышены надъ уровнемъ воды, что никакое наводненіе не можетъ повредить имъ. Земля во многихъ мѣстахъ представляетъ довольно толстый слой чернозема. Казаки-переселенцы отыскали много ключей и родниковъ вокругъ своей станицы. Послѣднее обстоятельство весьма важно для всякаго поселенія, даже и на берегахъ большой рѣки; что же будетъ, если деревня или городъ стоятъ при какой нибудь лужѣ, да лишены колодцевъ и ключей? А будетъ то, что теперь есть съ Казанью. Всѣмъ извѣстно, что Казань, за семь верстъ удаленная отъ Волги, со дня основанія своего, пьетъ гнилую воду, которую, при таяніи снѣговъ, даже къ носу поднести нельзя. Озеро Кабанъ, изъ котораго весь городъ пользуется водой, очищается одинъ разъ въ году -- въ половодье; сверхъ того, съ татарской части города, расположенной съ двухъ сторона, озера, стекаетъ въ это казанское водохранилище {Въ послѣднее время, говорятъ, представленъ на утвержденіе проектъ водопровода съ водочистительнымъ апаратомъ.} всякое неприличіе. А Казань слыветъ еще третьею столицею! Но обратимся къ чистымъ родникамъ дѣвственныхъ пустынь, почерпнемъ изъ нихъ стаканъ кристальной влаги и выпьемъ за здравіе благодѣтельной природы, неиспорченной людьми. Ниже Албазина стали показываться на своихъ вѣткахъ или оморочахь манегры -- дикари, подвластные Китаю. Они приставали къ нашему плоту и между нами тотчасъ же заводился торгъ. Они продавали намъ свѣжую рыбу. Замѣчательно, что дѣти ихъ до десятилѣтняго возраста не носятъ никакой одежды, отчего кожа этихъ двуногихъ звѣрковъ имѣетъ цвѣтъ печенаго яблока. Манегры брѣютъ голову, оставляя только по китайскому обычаю косу. Въ этомъ случаѣ наши орочоны имѣютъ передъ ними большое преимущество... волосы послѣднихъ длинными черными прядями падаютъ на полуобнаженныя плеча. Но оба эти племени отличаются непропорціонально-малыми размѣрами лица, вѣроятно отъ недородной жизни. Смотря на нихъ, нельзя было не вспомнить бѣднаго бѣлорусскаго или литовскаго крестьянина. Нужно употребить, по крайней мѣрѣ, полдюжины этихъ циклоновъ, чтобы слить въ какую нибудь форму нашего великороссійскаго, краснопадкаго дворника. Не доѣзжая ста верстъ до устраиваемаго города Благовѣщенска, мы, близь мѣста своего ночлега, замѣтили два сарая, въ которыхъ жили манегры. Мы не замедлили отправиться туда и нашли тамъ совершенно неожиданное зрѣлище. Посреди цѣлой компаніи туземцевъ-манегровъ, поджавши ноги на полу, сидѣлъ айгунскій купецъ-маньчжуръ. Вокругъ него въ ящикахъ былъ разложенъ товаръ, заключавшійся изъ рису, разныхъ сортовъ бобовъ, стручковаго перцу, саги, гречневой муки и неизбѣжнаго ханчина (китайской рисовой водки); при этомъ въ особенныхъ ящичкахъ лежали разныя китайскія бездѣлушки, какъ-то: бумажные вѣера съ чудовищными изображеніями, столовые ножи въ футлярахъ съ двумя извѣстными палочками, грубыя картины, дышащія полдневнымъ любострастіемъ обитателей поднебесной имперіи, ганзы (трубки) и между прочимъ искусно засушенныя тропическіе цвѣты. Купецъ этотъ пріѣхалъ къ манеграмъ сбывать свой товаръ на соболя, бѣлку и панты (рога изюбря). Намъ ничего не удалось купить у него, по безстыдной его жадности къ серебру: за пять горстей пшена онъ требовалъ серебряную монету. Однакоже, вслѣдъ за нами и онъ появился на нашемъ плоту, сопровождаемый толпой маневровъ. Начался снова торгъ. Я выбралъ пачку засушеныхъ цвѣтовъ и на его ладонь, подставленную къ моему носу, сталъ выкладывать четвертаки поодиначкѣ, соблюдая при этомъ благоразумную постепенность; но маньчжуръ изнемогалъ отъ нетерпѣнія -- глаза его сверкали, носъ, уши и щетинистые усы дергали по разнымъ направленіямъ; губы его, не выпуская дымящейся ганзы, дрожали какъ въ лихорадкѣ, и всю эту игру физіономіи сопровождалъ онъ хриплымъ звукомъ ко... ко... ко... ко... и не отнималъ ладони. Тогда я, придержавъ одной рукой его кисть, другою наклонилъ его ладонь и выложенныя монеты посыпались на столъ, къ крайнему неудовольствію купца. Въ то время, какъ я укладывалъ четвертаки въ кошелекъ, одно обстоятельство дало дѣлу совершенно другой оборотъ: изъ его синей курмы показались иглы измѣнницы вилки, похищенной имъ съ ловкостью опытнаго вора. Но интересовало ли его назначеніе этого неизвѣстнаго для него орудія, или просто она. хотѣлъ вознаградить потерянное время -- не знаю, но только когда одинъ изъ солдатъ отобралъ отъ него вилку и обыскалъ его карманы, онъ хранилъ молчаніе. Сквозь смѣхъ мы старались пристыдить его при свидѣтеляхъ манеграхъ, которые тоже улыбались. Онъ медленно прошелся по плоту и потомъ, подойдя къ своей лодкѣ, причаленной за плотъ, быстро вскочилх въ нее и еще быстрее оттолкнулся весломъ. Когда лодка отошла на саженное разстояніе, онъ неистово принялся кричать что-то скороговоркою и долго его гортанные звуки отдавались по рѣкѣ, погруженной въ ночную тѣнь. На другой день онъ не постыдился, впрочемъ, явиться къ нашему плоту и, держась въ лодкѣ на нѣкоторомъ разстояніи отъ плота, предлагалъ намъ купить у него рыбу, пойманную въ эту ночь манеграми.
Берега Амура въ этихъ мѣстахъ имѣютъ характеръ равнинъ, направленіе рѣки идетъ на юго-востокъ, ширина до 4-хь верстъ, но множество острововъ пересѣкаютъ рѣку цѣлымъ лабиринтомъ протоковъ. Мы подвигались къ маньчжуро-китайскому населенію. По берегалъ липовыя и дубовыя рощи стали показываться чаще: трава въ этихъ мѣстахъ такъ велика, что только одна шапка всадника виднѣется надъ ней. Солдаты наши, отдаливъ лодку отъ плота, отправились на острова за орѣхами; черезъ часъ они насъ догнали и привезли цѣлый мѣшокъ дикаго винограду, но онъ былъ киселъ. На островахъ въ тальниковыхъ рощахъ стали находить роскошный голубой плющъ. Вотъ и устье рѣки Зеи, равняющейся Волгѣ; при соединеніи съ нею, Амуръ дошелъ до восьми верстъ въ ширину. При впаденіи Зеи, на нашей лѣвой сторонѣ застроивается городъ Благовѣщенскъ. Тутъ расположенъ линейный батальйонъ, занятый постройками, полевая батарея и казачья сотня. Работа кипитъ не по днямъ, а по часамъ. Для переселенцевъ устроивается станица близь города и туда отчасти уже и перебрались. Лѣсу, особенно строеваго, въ окрестностяхъ Благовѣщенска совсѣмъ нѣтъ -- его сплавляютъ снизу; но на берегу Зеи, невдалекѣ отъ города, найдена хорошая глина, что даетъ возможность устроить кирпичный заводъ. Окрестности будущаго города имѣютъ степной характеръ. Въ Благовѣщенскѣ находится манчжурскій рынокъ, гдѣ каждую первую недѣлю мѣсяца производится ярмарка. Это полезное учрежденіе много поддерживаетъ наши юныя колоніи. Манчжурскіе купцы пріѣзжаютъ изъ Айгуня, отстоящаго отъ нашего города въ 35-ти верстахъ, и расположеннаго на правой сторонѣ Амура, то есть на китайской. Мы пробыли въ Благовѣщенскѣ два дня и поплыли далѣе, но уже на катерѣ, распростившившись съ плотомъ; величина рѣки дѣлала плаваніе на немъ уже опаснымъ. Тѣмъ болѣе, время приближалось къ осени, а въ эту часть года, господствующіе вѣтры производятъ частыя бури на рѣкѣ. На нашей лѣвой сторонѣ и на правой китайской, не въ дальнемъ разстояніи отъ Благовѣщенска, расположены многолюдныя манчжурскія деревни. Манчжуры открыли дѣятельныя сношенія съ нашими казаками-переселенцами, и въ большомъ изобиліи снабжаютъ ихъ своимъ ханчиномъ. Откормленная манчжурская свинья продается только за рубль, но какъ ихъ кормятъ одною рыбою, то мясо непріятно отзывается на вкусъ. Пшеница, гречиха и овощи разводятся манчжурами въ большомъ количествѣ. До самаго Айгуня, рядъ манчжурскихъ деревень на правомъ берегу не прекращался, наконецъ показался и самый городъ. Но строенія его ничѣмъ не отличались отъ деревенскихъ: тѣ же продолговатые сараи съ окнами на дворъ, тѣ же просторные дворы, усыпанные пескомъ, тѣ же манчжуры съ своимъ собственнымъ запахомъ и своею неопрятностію, но манчжурки -- совсѣмъ другое дѣло! Черные, блестящіе глазки, дугообразный разрѣзъ которыхъ придаетъ имъ столько плѣнительной оригинальности, поразятъ не только какого нибудь амурскаго странника, но и самаго равнодушнаго льва, самой равнодушной столицы. Прибавьте къ этому національную прическу à la chinoise, высокую талью, стройный станъ -- и вы познакомитесь съ общими чертами манчжурской красавицы. При всемъ этомъ нарядъ женщинъ некрасивъ: онъ ограничивается какой-то синей блузой, съ широкими рукавами. Манчжурка вѣрна мужу и покорна отцу; отъ этого, кажется, еще не было романическихъ сценъ съ незванными пришлецами; но нѣтъ сомнія, что съ размноженіемъ русскаго люда, европейская общепонятность побѣдитъ азіатскій стоицизмъ. Когда мы плыли мимо городскаго берега, были сумерки. Сытые мулы рѣзвились на водопоѣ; два или три манчжурскіе чиновника важно разъѣзжали на коняхъ по берегу; стая оборванныхъ мальчишекъ, подскакивая на. одной ногѣ, громко кричала намъ: "Айда, Урусъ, купи бабушка!", что означало: другъ русскій, продай жену,-- тогда почтенный попутчикъ нашъ Д. А. заградилъ собою свою молодую жену и при этомъ силился улыбнуться, но не могъ скрыть досады; осталась на показъ только его лысая служанка-нѣмка, и рисовалась передъ солдатами, воодушевляемая лестною фразою манчжурскихъ сорванцовъ... Дѣти вездѣ, одинаковы!... Проплывъ верстъ 30 отъ Айгуня, мы встрѣтили прежнія пустыни; только изрѣдко попадались на берегу туземныя хижины съ навѣсомъ, подъ которымъ вялилась рыба и выдѣлывался осетровый клей. Верстъ черезъ 150 показалось устье Бурей, впадающей въ Амуръ съ нашей стороны. Тутъ на берегу мы нашли цѣлый таборъ нашихъ аргунскихъ переселенцевъ. Окрестности рѣки Буреи изобилуютъ между прочимъ орѣшинами, какихъ и у насъ нѣтъ... Тотъ же самый грѣцкій орѣхъ, только скорлупа его потолще. Плодоносныя поляны буреинскія еще роскошнѣе предъидущихъ. На островахъ попадался шиповникъ и барбарисъ. Черная Рѣка или Сахалян-ула (Амуръ по-манчжурски) подходила къ своему южному уклону. На горизонтѣ засинѣли утесы и хребты Хпигановъ, пересѣкающихъ Амуръ съ сѣвера на югъ. Плѣнительныя равнины, заключенныя между рѣкой и сходящею линіею Хингановъ, напомнили мнѣ тѣнистые сады Венгріи и дунайскихъ округовъ. Въ этихъ мѣстахъ застигла насъ ночь и мы, поднявшись на крутой берегъ, пошли посмотрѣть на эти равнины, которыхъ не мялъ, можетъ быть, еще человѣческій слѣдъ. Дубъ, клёнъ, вязы стояли въ почтительномъ другъ отъ друга разстояніи, погруженные въ ночную тѣнь; дикій виноградъ, вмѣстѣ съ плющемъ, вился по ихъ стволамъ. Полночный мѣсяцъ едва обливалъ своимъ полусвѣтомъ дремлющую пустыню, но не дремали степные сверчки и комары... Безчисленнымъ хоромъ, среди невозмутимой тишины ночи, они звонко трещали и гудѣли въ высокой травѣ. Свѣтящіеся червячки, которыми были усыпаны кусты шиповника и барбариса, горѣли тусклымъ фосфорическимъ огнемъ и, срываясь съ вѣтокъ, бороздили блестящія линіи по темному полю картины. Какое искусство сравнится съ таинственнымъ блескомъ этой волшебной иллюминаціи? Шумъ и трескъ нашихъ увеселительныхъ огней оскорбилъ бы гармоническій ропотъ этихъ дѣвственныхъ пустынь!... "Mon cousin", прожужжалъ въ это время у моего уха комаръ, и не успѣлъ я оторваться отъ фантастическаго созерцанія, какъ жало его впилось въ мою щоку. Я прихлопнулъ смѣльчака, но въ это время почувствовалъ укушеніе въ 10-ти различныхъ мѣстахъ; скоро я спустился съ берега, чтобы еще скорѣе добраться до каюты, но тамъ я засталъ цѣлый концертъ моихъ непріятелей. Нечего дѣлать, надо было прибѣгнуть къ дымокуру (въ горшокъ на горячіе угли сыплется свѣжая трава) и въ облакахъ ѣдкаго дыма, сквозь слезы, проклинать эти плѣнительныя пустыни. Какой переходъ отъ восторженности къ досадѣ!... На зарѣ, съ тяжелой головой, поднялся я на палубу освѣжиться и заспаннымъ глазамъ моимъ представилось грандіозное зрѣлище: Амуръ, собравъ всѣ свои многочисленные протоки въ одну трубу, стремительно врывается въ хинганскую долину, ширина которой не превышаетъ и трехсотъ сажень. Исполинскія пирамидальныя вершины, обросшія хвойными лѣсами, угрюмо стоятъ на стражѣ бѣшеной рѣки. Здѣсь быстрота теченія и глубина достигаютъ значительной степени. По уваламъ росли дикія фруктовыя деревья, желтыя и бѣлыя лиліи пестрѣли по берегамъ горныхъ потоковъ, съ шумомъ ввергающихся въ заключенную рѣку. Вмѣстѣ съ роемъ бѣлыхъ мошекъ (которыя, падая въ воду, составляютъ лакомую пищу рыбѣ, на все протяженіе Амура) стали появляться на палубѣ нашей бабочки, какими можетъ гордиться только Китай. Все здѣсь трепетало жизнію и подернуто было синеватымъ паромъ. Въ Хинганахъ водятся тигры, барсы, медвѣди, кабаны и кабарга (извѣстная въ аптекѣ по своей струѣ). Между прочимъ, по словамъ инородцевъ, на сибирской сторонѣ, верстахъ въ 20-ти отъ берега, водится какая-то особая порода красныхъ волковъ. Берары и солоны, хинганскіе инородцы, тунгузскаго рода, говорили, что промыселъ соболиный въ Хинганахъ опасенъ. По нашему лѣвому берегу въ такомъ же порядкѣ, то-есть въ двадцати-пяти или тридцати верстномъ разстояніи, застраиваются казачьи станицы и отчасти уже заселены. На сто-пятьдесять верстъ продолжается заключеніе Амура въ горной долинѣ; потомъ, по выходѣ изъ ней, онъ опять разливается по необозримой равнинѣ, дробясь, попрежнему, на множество протоковъ. Чѣмъ дальше мы плыли, тѣмъ воздухъ становился мягче и теплѣе. На какихъ счастливыхъ мѣстахъ расположены здѣсь станицы!... Всѣ условія для сельской промышлености соединились на этихъ плодоносныхъ полянахъ. Черные строевые лѣса, высокая шелковистая трава дѣвственныхъ пустынь обѣщаютъ многое впереди. Станицы Ипокентьевская, Михайлосеменовская, Квашнина и Добрая (самая южная 48о) могли бы пропитать нетолько Амуръ, но и всю Восточную Сибирь. Такъ, по словамъ казаковъ, черноземныя поляны Инокентьевской идутъ въ глубь страны болѣе, чѣмъ на двѣсти верстъ, слѣдовательно, на земляхъ этой станицы улеглась бы вся Баварія. Но въ свое время о степени развитія этихъ колоній и вообще о всей системѣ колонизаціи на Амурѣ мы поговоримъ подробнѣе. Теперь обратимся къ нашему плаванію. Такъ же, какъ и къ плоту, стали приставать къ катеру нашему гольды на своихъ оморочахъ, новый народецъ тунгузскаго племени. Замѣчательно, что амурцы и сибиряки передѣлали слово "инородецъ", на "уродецъ", что, по ихъ понятію, ближе къ дѣлу. Никогда не скажетъ сибирякъ "слабительное", а -- "проносное"... Сибирское ухо не любитъ мягкихъ звуковъ. "Пахомовна, подбавь-ка намъ щецъ, да дай-ка огурчиковъ", сладенькимъ голоскомъ пропищитъ какой нибудь нашъ степной дворенокъ. "Подлей щей, да тащи огурцовъ!" замѣтитъ сибирякъ служанкѣ. "Ревѣла я, сейчасъ несутъ", отвѣтитъ нимфа, въ образѣ сибирской стряпки.
Но вотъ показалось устье Сунгари-Ула, принимаемой китайскими географами за главную рѣку, а Амуръ за ея притокъ; но Господь съ ними -- китайскими учеными: для нихъ, пожалуй, и Адамъ есть не больше, какъ "бѣглый китайскій солдатъ", мы не измѣнимъ нашему Амуру до самыхъ береговъ Тихаго Океана. Когда мы поравнялись съ устьемъ Сунгари, порывистый вѣтеръ сталъ прибивать нашъ катеръ къ правому берегу. Длинный рядъ пылающихъ костровъ обозначалъ позицію китайскаго лагеря... мы знали, что на устьѣ Сунгари есть караулъ, а потому и старались миновать его, но съ вѣтромъ спорить трудно, и катеръ нашъ подтянуло къ берегу. Неистовые, оглушительные вопли, смѣшанные съ отвратительнымъ бряцаніемъ въ тазы и мѣдныя тарелки, раздавались изъ лагеря. Чѣмъ ближе мы подходили къ берегу, тѣмъ болѣе страдали наши ушные нервы. Въ полуверстѣ ниже лагеря мы бросили якорь на ночлегъ. Шаманили ли они, или просто хотѣли насъ озадачить -- вопросъ остался нерѣшеннымъ. Не прошло и четверти часа нашей стоянки, какъ двѣ большія лодки съ китайскими солдатами показались у нашей кормы. Ночь была темная, порывистый вѣтеръ усиливалъ съ каждой минутой волненіе... на палубѣ отъ качки было трудно стоять, бѣдныя спасти ветхаго катера скрипѣли немилосердно... головы наши начинали кружиться и мы вздыхали о берегѣ. Въ эту минуту полѣзли со всѣхъ сторонъ на нашу корму незванные гости... ихъ было, по крайней мѣрѣ, по двѣ пары на каждаго изъ насъ. "Аида менду!" (другъ, здорово!) проговорили они намъ и пропустили своего урядника, который, повидимому, принялся считать насъ. Узнавши, что мы плывемъ къ морю, они съ такимъ же шумомъ удалились обратно. Вѣтеръ начиналъ стихать и мы, не надѣясь простоять дальше разсвѣта, рѣшились также въ свою очередь поглядѣть на китайскій лагерь, несмотря на поздній вечеръ. Если они имѣли право насъ осматривать, то почему же и мы не могли сдѣлать того же? по крайней мѣрѣ, мы тогда такъ думали. Втроемъ сѣли мы въ свою лодочку, взявъ съ собой двухъ гребцовъ. Было десять часовъ, ночь была сумрачна, накрапывалъ дождикъ, по водной пустыни ходили валы, съ шумомъ разбиваясь о берегъ. Несмотря на все это, сторожевые удары въ тазы стали чаще... часовой у перваго костра насъ замѣтилъ. Мы вышли на берегъ немного ниже этого костра и, разумѣется, при насъ не было никакого оружія, чтобы не ввести въ подозрѣніе азіятцевъ. Вмѣсто оклика, часовой сталъ бить непрерывно въ тазы, изъ балагановъ стали высыпать солдаты и образовали густую толпу у костра, къ которому и мы подошли. Къ намъ подошелъ молодой человѣкъ безъ шарика, но съ соболинымъ хвостомъ на шапкѣ и мы какъ умѣли спросили: "здоровъ ли большой нойонъ и что теперь дѣлаетъ?" Урядникъ исчезъ, а мы, въ ожиданіи отвѣта, заглянули въ одинъ изъ балагановъ. Отдернувши пологъ, мы увидѣли пять или шесть совершенно нагихъ солдатъ, другъ около друга, покоящихся на рисовой циновкѣ. Свѣтъ ли отъ костра, или шумъ при нашемъ появленіи разбудилъ ихъ и они заторопились около своихъ блузъ. При этомъ эти маньчжурскіе аполлоны успѣли выказать намъ, къ чести своего племени, свои мощныя мышцы и стройный станъ; возвратившись къ костру мы недолго ждали отвѣта: "балшой нойонъ", запыхавшись проговорилъ урядникъ, и склонилъ на правую ладонь свою голову, то-есть спитъ. Свѣтъ отъ костра озарялъ длинную линію балагановъ, по мы удовольствовались уже и тѣмъ, что были въ китайскомъ лагерѣ. Не успѣли мы возвратиться на свой катеръ, какъ волненіе усилилось и вѣтеръ превратился окончательно въ штормъ. Мы опасались, чтобы насъ не высадило на берегъ. Въ тревожной полудремотѣ прошла ночь; вѣтеръ хотя и стихъ, но дулъ намъ въ лобъ, слѣдовательно, плыть было нельзя, а потому, послѣ чаю, мы располагали посѣтить лагерь и осмотрѣть его во всѣхъ частяхъ. Желаніе наше было на этотъ разъ предупреждено неожиданнымъ появленіемъ нойоновъ (офицеровъ), которые съ восьмаго часа одинъ за другимъ являлись къ намъ въ каюту. Мы потчивали ихъ папиросами; одинъ изъ нихъ, по просьбѣ моей, написалъ нашимъ перомъ въ моемъ журналѣ, два столбца мелкимъ почеркомъ; о чемъ онъ писалъ -- я до сихъ поръ не знаю. Наши дамы были въ другой половинѣ и мы не только не чувствовали себя стѣсненными, но были очень довольны этому новому знакомству. Наконецъ, послѣ минутнаго предувѣдомленія, вошелъ къ намъ въ каюту самъ комендантъ, сопровождаемый переводчикомъ и двумя мальчиками; послѣдніе слѣдили за всѣми его движеніями... Въ рукахъ одного изъ нихъ было опахало изъ шелковистаго бѣлаго пучка, прикрѣпленнаго къ полированной палочкѣ, у другаго ганза съ кисетомъ. Кортежъ коменданта помѣстился у дверей, а самъ старикъ, по нашему приглашенію, сѣлъ на стулъ у стола. На немъ былъ халатъ изъ свѣтло-зеленой канфы (шелковая матерія) и такая же курма (въ родѣ короткаго бурнуса) гороховаго цвѣта; не помню, какой шарикъ украшалъ его шапку. Я думаю, взаимное любопытство посмотрѣть на чужеземцевъ руководило болѣе его визитомъ. Подали самоваръ и ему предложили стаканъ чаю съ сахаромъ... онъ имѣлъ терпѣніе выпить его до дна. Замѣтя въ углу каюты шашку, онъ съ нѣжньтмъ вниманіемъ посмотрѣлъ на нее, щупая лезвіе стали. Переводчикъ почти вовсе не дѣйствовалъ, а потому бесѣда шла больше пантомимами. Увидя у меня путевой журналъ на столѣ, онъ вскрылъ книгу; я же, опасаясь подвергнуть неосторожной случайности двѣ строчки, оставленныя мнѣ на память прежнимъ нашимъ гостемъ, уклончиво ее принялъ изъ его рукъ и показалъ чисто написанную страницу; но въ то время, когда я перелистывалъ книгу, хитрый старикъ-переводчикъ у дверей замѣтилъ эти двѣ строчки, и, передавъ поспѣшно свое замѣчаніе коменданту, настойчиво сталъ просить вмѣстѣ съ послѣднимъ посмотрѣть маньчжурскую надпись. Я колебался; это еще болѣе подстрекнуло ихъ любопытство. Просьбы посыпались градомъ. Наконецъ товарищи склонили меня показать роковыя строки. Съ жадностью устремивъ на нихъ глаза, старикъ-комендантъ, не дойдя и до половины, сдѣлалъ кислую гримасу, протяжно фукнулъ и презрительно махнулъ рукой, закрывъ книгу. Впрочемъ, въ глазахъ его я не замѣтилъ негодованія и успокоился на счетъ бѣднаго нойона. Своимъ почтеннымъ видомъ этотъ начальникъ китайскаго поста внушалъ къ себѣ невольное уваженіе. Посидѣвъ съ четверть часа, онъ всталъ, раскланялся съ нами, причемъ мы проводили его до трапа. Чрезъ часъ и мы въ свою очередь посѣтили лагерь, считая нужнымъ размѣняться визитами, а главное, имѣли въ виду болѣе интересную сторону посѣщенія -- любопытство. Пройдя линію балагановъ, мы, въ сопровожденіи вчерашняго урядника, вступили на просторный дворъ коменданта. Дорожки были усыпаны желтымъ пескомъ; къ одной сторонѣ глухаго забора примыкалъ огородикъ въ которомъ, между прочимъ, красовались продолговатыя дыни и рядъ подсолнечниковъ. На югъ открывалась необозримая степь, отъ которой вѣяло душистыми травами. Чичероне, заставивъ насъ подождать немного у дверей, ввелъ въ продолговатый сарай, крытый тростникомъ и обмазанный глиною. Это былъ домъ коменданта. Пройдя что-то въ родѣ прихожей, мы вошли въ длинную комнату, у стѣнъ которой шли широкія нары, застланныя циновками и шелковыми коврами. Нары эти нагрѣваются посредствомъ дымоотвода, выходящаго наружу. Окна, въ видѣ большихъ рѣшетчетыхъ рамъ, были обращены на степь, густой плющь вился по сквозной рѣшеткѣ и производилъ пріятный переливъ тѣни и свѣта, въ углу стояли двѣ фарфоровыя вазы съ цвѣтами. Наконецъ, открылся пологъ -- въ глубинѣ зала и вошелъ нашъ старый знакомецъ комендантъ, ласково кивая головой и приглашая насъ сѣсть. Тотчасъ же намъ подали ганзы съ прекраснымъ табакомъ, неуступающимъ лучшему турецкому, и вслѣдъ за этимъ поставили на нары лаковые столики и разнесли намъ чай. Фарфоровыя чашечки имѣли форму и прозрачность яичной скорлупы... Чайный ароматъ напомнилъ намъ, что мы въ Китаѣ. При этомъ подали цѣлую гору печеній изъ сахарнаго тѣста. Не успѣли мы допить чашечекъ, какъ намъ наливали свѣжаго чая. Фрукты довершили угощеніе; на нихъ мы только полюбовались. Простившись съ почтеннымъ хозяиномъ, мы пошли бродить по лагерю; насъ провожала, тотъ же урядникъ. Столовыя солдатскія были подъ навѣсомъ, въ правильной линіи, вездѣ была чистота и порядокъ. Наши солдаты завели разговоры съ маньчжурами и покуривали изъ ихъ ганзы. Грубая сѣрая шинель составляла большой контрастъ съ легкими гарусными блузами китайскихъ солдатъ, повидимому она имъ не нравилась... По дорогѣ зашли мы къ одному изъ нойновъ бывшихъ у насъ. Тотъ же чай, тѣ же ганзы, но только, на этотъ разъ, мнѣ удалось покурить опіума. Процесъ съ лампой и иглой, служащей для накалыванія въ трубкѣ, мнѣ показался утомительнымъ для рукъ. Опіумъ, въ фарфоровой банкѣ, имѣлъ цвѣтъ и густоту чистаго дёгтя. Послѣ трехъ или четырехъ затяжекъ, я дѣйствительно почувствовалъ что-то въ родѣ опъяненія, но съ первымъ движеніемъ это прошло. Въ просторной комнатѣ, было два или три шелковыхъ шатра на нарахъ. Эти импровизоваиныя палатки служатъ, спальнями. Цѣлый рой мальчиковъ суетился въ прихожей. Проходя мимо берега, мы замѣтили двѣ большія купеческія джонки, приплывшія изъ Сянсина по Сунгари, съ товаромъ и продуктами. Вообще въ сунгарійскомъ лагерѣ было замѣтно во всемъ изобиліе. Возвращаясь къ своей лодкѣ, мы застали нашего Кольцова въ пріятномъ самозабвеніи; обернувшись спиной къ берегу и свѣсившись на одну сторону лодки, онъ тянулъ изо всѣхъ силъ "Не одна во полѣ дороженька", немилосердно коверкая эту прекрасную, старинную пѣсню. "Много ли ты выпилъ ханчину?" спросили мы его, когда усѣлись въ лодку. "Не знаю, ваше благородіе -- подчивали изъ ящика безъ мѣры, отвѣтилъ онъ, самодовольно ухмыляясь: -- а славные люди, эти маньчжуры, любятъ попотчивать... знаютъ, что нашему брату, солдату неоткуда взять" замѣтилъ онъ, принимаясь за весло.
Съ самаго соединенія своего съ Сунгарью, Амуръ подчиняется направленію этого главнаго своего притока, поворачивая на сѣверовостокъ. Но тутъ-то и есть самое богатство всей страны; между Сунгари и Усури, черные лѣса принимаютъ колоссальные размѣры, орѣшины достигаютъ до 7 саженъ въ вышину, имѣя иногда до 12 вершковъ въ отрубѣ. Тутъ родится между прочимъ розовое дерево (кажется, еще тверже дуба), открытое Маккомъ, пробковое и другія. Если вспомнимъ, что въ Шангаѣ, Гонконгѣ и прочихъ портахъ Тихаго Океана такъ нуждаются въ строевомъ лѣсѣ, то поймемъ, какую важную статью внесетъ современенъ въ торговлю это лѣсное изобиліе. Наконецъ, самое существованіе русскаго морскаго арсенала на берегахъ Тихаго Океана уже обезпечивается присутствіемъ корабельныхъ лѣсовъ на Амурѣ и Усури. Вотъ и устье Усури, которая, вытекая изъ Китая, имѣетъ по положенію своему еще болѣе южныхъ явленій. Лѣса ея береговъ еще гуще и роскошнѣе, плодоносныя поляны тучнѣе, трава шелковистѣе; на всемъ протяженіи ея водятся дикія пчелы. Правый берегъ Усури заселяется нашими казаками, строятся станицы. Въ Хабаровкѣ, расположенной противъ впаденія Усури въ Амуръ, квартируетъ линейный батальйонъ. Хабаровка передъ Благовѣщенскомъ -- то же, что садъ передъ степью. Чрезъ два дня мы пустились дальше. Чѣмъ болѣе мы подвигались на сѣверъ, тѣмъ замѣтнѣе окрестности начинали принимать сѣверный характеръ, хвойная порода стала постепенно вытѣснять прежнюю растительность. По берегамъ продолжали показываться домики гольдовъ, съ навѣсами, для вяленія красной рыбы, изъ которой приготовляется юкала. Юкала употребляется исключительно на кормъ собакамъ зимой, когда безъ этихъ животныхъ нельзя обойтись по причинѣ глубокихъ снѣговъ; а потому ѣзда на нартахъ и при большой степени развитія края, прекратиться здѣсь не можетъ. Гольды, подобно предъидущимъ амурскимъ инородцамъ, лѣтомъ занимаются рыбнымъ, а зимой звѣринымъ промыслами; они стоятъ на той же низкой степени гражданскаго развитія и прежде много терпѣли отъ самоуправства маньчжуровъ; теперь, съ упроченіемъ русскаго господства, положеніе ихъ измѣнилось къ лучшему; но отстать совершенно отъ прежнимъ повелителей они еще не могутъ... имъ нужна куда (пшено), ханчинъ и табакъ, а эти вещи они могутъ доставать только у маньчжуровъ. Разумѣется, современемъ, когда наши колоніи разовьются, имъ незачѣмъ будетъ обращаться къ прежнимъ гонителямъ, къ которымъ они питаютъ враждебную ненависть. Они охотно принимаютъ св. крещеніе и число новообращенныхъ увеличивается съ каждымъ годомъ, хотя, къ сожалѣнію, переходъ этотъ совершается безъ всякихъ моральныхъ послѣдствій: попрежнему они чтутъ медвѣдя и священныя скалы родины, вѣруютъ въ горнаго и водянаго духовъ и не покидаютъ прежняго образа мыслей. Впрочемъ, въ нѣкоторыхъ мѣстахъ заводятся при церквахъ школы для инородческихъ дѣтей. Хижины гольдовъ обмазаны глиной и во внутреннемъ устройствѣ своемъ носятъ слѣды маньчжурскаго вліянія. Въ рѣдкомъ селеніи нѣтъ маньчжура или бѣглаго китайца, которые ведутъ съ ними дѣятельныя сношенія, но за то и селенія эти рѣдки. Уединенно расположенныя за какимъ нибудь утесомъ, они окружены высокою травою... на берегу валяются нарты, расхаживаютъ ѣздовыя собаки; тутъ же стоятъ и навѣсы, подъ которыми вялится рыба, выдѣлывается клей и рыбьи шкуры; послѣднія идутъ на одежду. Главный зимній промыселъ гольдовъ -- соболиный; впрочемъ, у нихъ зимой всегда можно достать звѣрины: лосины, кабанины, козулины (дикой козы). Съ малолѣтства пріучается гольдёнокъ къ охотѣ. Въ 9-ть лѣтъ онъ уже раздѣляетъ всѣ трудности зимняго промысла съ отцомъ, питаясь по нѣскольку дней сряду, вмѣстѣ съ собаками, одной юкалой. Его ама (отецъ) недолго даетъ ему понѣжиться въ объятіяхъ ани {Ама -- отецъ, а аня -- мать по-гольдски.} (матери), да и послѣдняя сама старается выпроводить сына на геройскіе подвиги.. Гольды довольно плотны и рослы, характеръ имѣютъ кроткій; они трудолюбивы и никогда не увидите, чтобы гольдъ сидѣлъ сложа руки, развѣ когда буря задержитъ его на берегу.
Но хвойные лѣса покрыли береговыя пространства, трава стала желтѣть, мы приближались къ устью великой рѣки, но еще оставалось болѣе 300 верстъ до него, когда показался вдали высокій Джайскій утесъ. Племя мангунцевъ, смѣнившее гольдовъ, не такъ многочисленно; они малорослы и составляютъ переходъ тунгузской расы къ поморской. Они также живутъ селеніями, но болѣе угрюмаго темперамента.
При подошвѣ Джая назначено быть городу Софійску, но тамъ покуда еще расположена только рота солдатъ, для которой устроена казарма. Положеніе этого утеса, вблизи залива де-Кастри (въ Татарскомъ проливѣ), обѣщало бы большое значеніе предполагаемому городу, но занятіе южныхъ океанскихъ гаваней дастъ, современемъ, лучшее направленіе амурской торговли и надолго еще окрестности Джая останутся пустынями. На островахъ собираютъ хорошее сѣно и почва земли способна еще къ разведенію яровыхъ хлѣбовъ и овощей. Лиственица, кедръ, сосна, береза, пихта, ель родятся здѣсь въ изобиліи. Но вотъ показалась вдали церковь селенія Кизи, раскинутаго на правомъ берегу, гдѣ окончилась знаменитая экспедиція 1854 года, рѣшившая судьбу Амура. Здѣсь расположенъ линейный батальйонъ и батарея. Отъ Кизи начинается многочисленное племя гиляковъ, селенія которыхъ раскинуты но обоимъ берегамъ Амура, по лиману на татарскомъ берегу и въ сѣверной оконечности острова Сахалина. Въ Кизи было ихъ главное селеніе; тутъ находится священный утесъ, обожаемый ими; съ водвореніемъ русскихъ, они отошли въ другія мѣста, по сосѣдству съ прежнимъ пепелищемъ. Этотъ народъ не имѣетъ ничего общаго съ тунгузскою расою ни по наружному виду, ни по языку, только одинъ образъ жизни и промыслы сближаютъ эти два племени. Гилякъ малъ ростомъ, одутловатъ, глаза его похожи на бутылочные осколки, вставленные подъ лобъ, походка нетвердая и робкая. Полусырую рыбу они ѣдятъ безъ соли, не говоря уже о хлѣбѣ, который только съ прихода русскихъ сдѣлался имъ извѣстенъ и принимается ими за верхъ лакомства. Но юныя колоніи наши еще сами бѣдны хлѣбомъ, а потому у гиляковъ онъ еще не въ употребленіи. Лѣтомъ они одѣваются въ шкуры нерпы (тюленя), а зимой въ собачьи. Собака для гиляка то же, что олень для лапландца: онъ ѣздитъ на ней, одѣвается въ ея шкуру, а иногда и употребляетъ въ пищу ея мясо. Оставимъ на время гиляковъ и обратимся къ Кизи, куда уже давно присталъ нашъ катеръ. Мнѣ суждено было прозимовать въ этомъ мѣстѣ, а потому я занялся изготовленіемъ квартиры. Осень стояла прекрасная до половины октября, и какъ нельзя лучше благопріятствовала прогулкамъ, въ которыхъ принимали участіе и дамы (жены чиновниковъ и купцовъ). По вечерамъ мы наслаждались собачьимъ концертомъ; сначала, какъ и всякая новинка, эта музыка показалась, въ нѣкоторомъ родѣ, только немножко сантиментальною, но потомъ, когда музыканты были всѣ безъ исключенія пойманы и привязаны, въ ожиданіи зимняго пути, тогда съ закатомъ солнца сталъ, со всѣхъ сторонъ, разноситься пронзительный, потрясающій хоръ не одной сотни голосовъ, выводящихъ до безконечности одну ноту; адская музыка эта продолжалась далеко за-полночь. Но это все-таки не мѣшало мнѣ вставать вмѣстѣ съ зарею; усѣвшись за чай у окна, обращеннаго на востокъ, я съ наслажденіемъ. ожидалъ минуты великолѣпнаго восхода солнца падь черной тайгой, застилающей горизонтъ. Я видѣлъ мгновенный восходя, солнца на морѣ, но изъ-за тайги онъ въ десять разъ эфектнѣе. Послѣ служебныхъ обязанностей, которыхъ было не мало, по случаю безпрерывныхъ построекъ и заготовленій матеріаловъ, время проводилось кое-какъ въ небольшомъ кружку нашего незатѣйливаго общества. Скоро дожди и вѣтры напомнили намъ о зимѣ, которая въ этихъ мѣстахъ бываетъ сурова. Къ концу октября подули верховые вѣтры, заскрипѣли ели и сосны, загудѣла тайга, а свинцовыя волны, смѣшанныя съ шугою {Шуга или снѣжная крупа.}, забороздили по гладкой поверхности рѣки и, наконецъ, въ ночь на 30-е октября, сталъ. Амуръ противъ джайскато утеса и озера Кизи, а чрезъ два дня гиляки уже стали разъѣзжать по льду на собакахъ. Въ ночь на 2-е ноября, съ полуночи, поднялась первая пурга съ ревомъ бури, сопровождаемой громовымъ порывистымъ вѣтромъ, отъ котораго трещали стѣны и дрожали стекла; снѣгъ валилъ по всѣмъ направленіямъ и въ трехъ шагахъ нельзя было отличить зданія. Къ разсвѣту пурга ослабѣла, превратившись, впрочемъ, въ теченіе цѣлаго дня, въ сильную мятель, двери и окны съ подвѣтренной стороны были занесены на-глухо. Этотъ зимній ураганъ представлялъ на первый разъ плѣнительную картину борьбы стихій. Къ числу лучшаго зимняго развлеченія принадлежалъ "клубъ по подпискѣ"; тамъ проводили время пріятно... одни танцовали, другіе играли въ карты, а третьи, не принимая прямаго участія ни въ томъ, ни въ другомъ, наслаждались независимостью; время кое-какъ проходило. Въ декабрѣ повторился ураганъ въ ужасающемъ, размѣрѣ. Съ утра дулъ сильный вѣтеръ, при морозѣ въ 30о по Реом.; приглашенные на партію ералаша, мы съ новымъ сосѣдомъ моимъ по квартирѣ, пор. Г., не взирая на погоду, отправились на вечеръ. За картами мы незамѣтно просидѣли до полуночи. Между тѣмъ, поднявшійся съ вечера ураганъ былъ въ полномъ разгарѣ. Хозяева предлагали намъ заночевать у нихъ, намекая на опасность, но мы никакъ не могли согласиться, что какихъ нибудь полтораста шаговъ въ селеніи, при какомъ бы то ни было ураганѣ, могли остановить насъ. Мы не послушали совѣта и сдѣлали худо. Съ послѣдней ступенки сѣней, намъ пришлось подниматься на цѣлую гору снѣга. Поровнявшисъ съ крышей оставляемаго дома, мы спустились съ этого намёта, утопая въ снѣгу. По слободкѣ мы еще кое-какъ двигались впередъ, но когда намъ пришлось завернуть за уголъ и выдти на открытую площадь, въ концѣ которой стоялъ нашъ домъ, мы встрѣтились съ настоящимъ ураганомъ: бурные порывы вѣтра безпрестанно сбивали насъ съ ногъ, голова начала кружиться, какъ отъ сильной морской качки, ноги погружались во всю свою длину въ снѣгъ, и, для того, чтобы сдѣлать одинъ шагъ, нужно было употребить много усилій. Не сдѣлали мы и шести шаговъ по площади, какъ глазные вѣки наши слиплись, руки отъ мороза закоченѣли... но намъ нужно было идти, во что бы то ни стало. Мы перестали издѣваться надъ своимъ безсиліемъ, досада смѣнила это чувство. По вѣрному разсчету, вамъ оставалось немного до квартиры, но крайнее изнеможеніе и разслабленіе въ пахахъ заставляло насъ пріостанавливаться на каждомъ шагу. Не теряя бодрости, свойственной солдату, мы сознали, впрочемъ, все свое безсиліе въ борьбѣ съ ураганомъ. Кое-какъ, пополамъ съ горемъ, добрались мы, наконецъ, до сѣней своихъ. Первымъ дѣломъ, по приходѣ домой, было погрузить руки въ воду со снѣгомъ, терли спиртомъ и сукномъ свои окоченѣвшіе члены, и навсегда отказались отъ желанія спорить съ пургою. За то потомъ, когда начиналась пурга, я приказывалъ поплотнѣе запирать сѣни и оборачивался къ ней спиной, придвинувшись къ печкѣ.
Въ одинъ изъ такихъ тягостныхъ вечеровъ, когда нельзя было оставить квартиры, по случаю усилившейся пурги, у меня случился забайкальскій поселенецъ, крестьянинъ Родивонъ, по охотѣ прибывшій на Амуръ. Я его позвалъ къ себѣ, усадилъ за чай и у насъ завязался разговоръ. "Скажи мнѣ, старика., что понудило тебя оставить домоводство и придти въ незнакомый край?" сказала, я ему. "Повѣрилъ слуху, угрюмо отвѣчалъ онъ:-- да и не такъ взялся за дѣло: слѣдовало запастись инструментомъ (онъ былъ плотникъ); тутъ и на деньги ничего не добудешь, а если у кого что и есть, такъ про-себя... край необдѣланный, новый. Ну, въ Сибири совсѣмъ не то, вотъ ужь и въ Красноярскѣ совсѣмъ другое дѣло, а туда дальше къ Рассеи (такъ сибиряки зовутъ Россію) за Томскую губернію, житье -- не надо умирать, мужики живутъ лучше здѣшнихъ чиновниковъ. Знавалъ я тамъ, недалеко взять, Тобольской губерніи близь города Кургана, крестьянина, Васильемь Назаровичемъ звали; ну, мужикъ была, зажиточный: кромѣ четырехъ сыновъ, работниковъ держалъ. Бывало, какъ котъ на солнышкѣ, сидитъ себѣ, да посиживаетъ у окошка". "Вѣдь, такъ, старикъ, сложа руки сидѣть, да на улицу зѣвать -- не великая радость" замѣтилъ я сѣдому разскащику.-- "Ну, да, што ему; денегъ у него и всякаго добра -- дѣвать некуда, какъ ему бариномъ-то не сидѣть. А ужь домъ держалъ въ какомъ порядкѣ; бывало, безъ него по бабьему разуму, заспорятъ снохи -- ты-де меньше вчера работала, я больше, и пойдетъ у нихъ перебранка... вдругъ кто нибудь крикнетъ: хозяинъ идетъ! всѣ такъ и притихнутъ. Держалъ онъ, по убожеству, дурачка у себя... ну, вотъ иногда и сшутитъ надъ нимъ шутку: "Эй! скажетъ сыну, поди-молъ отведи Ванюшку въ баню, да смотри выпарь хорошенько, завтра, молъ, воскресенье... мы его женимъ". "Дѣвку-то, дядя, я еще не выбиралъ", дуракъ-то скажетъ.-- "Ну, молъ, послѣ бани выберемъ". И станутъ послѣ пересчитывать: "Василису Панфилову не возмешь-ли?" "Эка, долгоносую-то", отвѣтитъ дуракъ. "Ну, возьми Арину Спиридонову" -- "Рябую-то не надо..." "Вотъ Дуньку Чернявкину возьму." Ну, вотъ послѣ обѣдни и велитъ хозяинъ запречь въ кованную тележку жеребца, да дѣвокъ и насажаютъ съ дурачкомъ, а его одѣнутъ по свадебному... а дѣвкамъ на руку: завезутъ его въ лѣсъ, да и отдерутъ тамъ. Вотъ, гляди, немножко погодя, бѣжитъ Ванюшка домой и оретъ благимъ матомъ: "Охъ! дядя, дѣвки-то меня прибили". "Поди-ти какое горе!.. постой, молъ, мы имъ отплатимъ". Тутъ старикъ вздохнулъ, погладивъ сѣдую бороду. "Экъ баринъ, сказалъ онъ:-- какъ тутъ ему не пробавляться... тотъ же онъ господинъ, даромъ что простой сибирской породы".
Вся тягость здѣшнихъ казенныхъ работъ лежитъ на бѣдныхъ солдатахъ. Зимой по грудь въ снѣгу вытаскиваютъ они изъ лѣсу бревна, лѣтомъ работаютъ въ тайгѣ надъ просѣками или же бревнами, и тогда бываетъ имъ еще труднѣе отъ мошки. Пища для нихъ преимущественно готовится рыбная, по недостатку скота и частымъ передвиженіямъ командъ. Только что успѣютъ обдѣлать одно мѣсто, то есть воздѣлать огороды, устроить бани, завести хозяйство -- ихъ посылаютъ на другое мѣсто. Разумѣется, новый край требуетъ большихъ трудовъ и усилій и здѣсь винить некого; но служба линейныхъ войскъ, въ этихъ суровыхъ мѣстахъ, тяжка, общій пятнадцати-лѣтній срокъ слишкомъ великъ для этого края, особенно на устьѣ Амура, гдѣ берега покрыты тайгою. Безъ преувеличенія можно сказать, что всѣ здѣшніе постройки и огороды смочены солдатскимъ потомъ. Еще въ окрестностяхъ Кизи много удобныхъ мѣстъ для воздѣлыванія полей и даже верстъ на полтораста отъ нея къ Николаевску, обработка земель, удобна; но далѣе къ устью, гдѣ, по случаю присутствія военнаго и торговаго порта, сгруппировано большое населеніе, тамъ каждый аршинъ тундристой земли, заросшей пнями и кореньями, требуетъ большихъ усилій, да и самый климатъ рѣзко измѣняется, пней выбиваютъ тамъ всякую растительность, кромѣ хвойной разумѣется, и, если что и родится, такъ въ "трубку", какъ выражаются на мѣстѣ.