Но вотъ окончилась зима. Въ началѣ мая началась разработка огородовъ... задымились окрестности. По ночамъ небо багровѣло отъ общаго зарева... пускались палы. Сибирякъ не можетъ обойтись безъ паловъ. Весною онъ зажигаетъ перелѣтковую сухую траву, острова и равнины покрываются огненнымъ потокомъ. Правда, что новая трава, отъ этого пожога, дѣлается нѣжнѣе, но огонь часто врывается въ лѣса и губитъ ихъ на необъятныя пространства, застилая окрестности дымомъ. Во все продолженіе лѣта не перестаютъ эти искусственные туманы, и малѣйшій вѣтерокъ дышитъ пожарищемъ. При разработкѣ огородовъ въ Кизи попадались часто берестяные гроба гиляцкіе. Гиляки кладутъ гроба свои на поверхность земли; лукъ, ножъ и домашняя утварь служатъ надгробными атрибутами и кладутся возлѣ гроба. Въ день похоронъ собираются родные покойника, и начинаютъ печальное пиршество: пьютъ арку и ѣдятъ кушанья, до которыхъ покойникъ былъ охотникъ. Сначала основанія нашего селенія въ Кизи, принуждены были жечь эти гроба, къ крайнему неудовольствію гиляковъ. До сихъ поръ эти бѣдняки не могутъ понять губительной страсти русскихъ къ пожарамъ. Съ ужасомъ они смотрятъ на палы и видятъ въ этомъ справедливую причину перебѣга пушныхъ звѣрей... Ѣзда на нартахъ замѣнилась лодкой, начались прогулки по необходимости, о прогулкахъ по охотѣ и думать было нѣкогда: я собирался плыть въ Николаевскъ. Передъ отъ ѣздомъ я познакомился съ Кипрюшкой. Эта личность занимаетъ не послѣднее мѣсто въ дѣлѣ пріобрѣтенія Амура. Кипрюшка -- старый казакъ, якутъ родомъ. Незадолго до главной экспедиціи, онъ совершилъ тайное путешествіе отъ Горбицы (старая граница) до береговъ Восточнаго Океана, хребтами, по всему амурскому краю, на двадцати-четырехъ оленяхъ, въ сопровожденіи трехъ вѣрныхъ орочонъ, и экспедиціонной партіи, подъ начальствомъ чиновника. "Ухо слышитъ далеко -- такъ началъ свой разсказъ Кипрюшка:-- еще на мѣстѣ я узналъ, какъ добраться хребтами до устья Амура, Орочоны, Манеры, и всѣ амурскіе инородцы удивлялись нашему каравану: они никогда не видали оленей подъ верхомъ". "Кто вы за люди и куда идете?" спрашивали они насъ; мы всегда отвѣчали, что идемъ платить ясакъ маньчжурскому джангину (чиновнику); они намъ вѣрили и мы свободно продолжали путь. У Айгуня-города, маньчжуры выслали цѣлую роту солдатъ насъ окружить; но мы, во время, отошли въ хребты. Путь мы направляли по солнцу и звѣздамъ, и рѣдко ошибались; наконецъ, чрезъ два мѣсяца по выходѣ изъ Горбицы, достигли Петровскаго Зимовья, сдѣлавъ въ этотъ срокъ болѣе четырехъ тысячъ верстъ. Чиновникъ, который завѣдывалъ нашею экспедиціею, передалъ конверты начальнику въ Петровскомъ Зимовьѣ, которое уже было занято русскими. Лѣтомъ, по случаю тундръ и протоковъ, идти было нельзя, а зимой на оленяхъ -- удобно, тѣмъ болѣе, что олень самъ чуетъ, гдѣ есть мохъ и достаетъ его изъ-подъ снѣга: для него не надо припасать корма". Кипрюшка -- горькій пьяница, но дѣла свои ведетъ хорошо; онъ получилъ за эту экспедицію, въ странѣ бдительныхъ маньчжуръ, почетный кафтанъ. Въ этомъ кафтанѣ онъ весьма интересенъ и напоминаетъ няню стараго покроя. Передъ разставаніемъ съ Кизи, я зашелъ на священный утесъ, гдѣ расположена теперь батарея. Оттуда открывается величественный видъ на Амуръ и безчисленные его острова. У гиляковъ стояли тутъ прежде шесты, возлѣ которыхъ дѣлались возліянія арки. "У насъ тутъ былъ земной богъ, а на небѣ большой богъ", говорятъ гиляки, показывая на этотъ утесъ. Гиляки, подобно гольдамъ и мангунцамъ, чтутъ медвѣдя и потому за грѣхъ считаютъ выдѣлывать его шкуру. Маф и (медвѣдь) бываетъ у нихъ предметомъ религіознаго праздника. Сначала они его водятъ на цѣпяхъ по всѣмъ юртамъ селенія и угощаютъ, потомъ убиваютъ и, раздѣливъ на куски, варятъ въ котлахъ. Когда они его ѣдятъ, то приговариваютъ: "не я тебя ѣмъ, а собака", какъ бы боясь своей смѣлости. Лѣто много оживляется движеніемъ пароходовъ, число которыхъ съ каждымъ годомъ возрастаетъ. Инородцы не боятся болѣе Тава-огды (огненной лодки) и вполнѣ сознаютъ ея достоинство. Наконецъ и я двинулся дальше. Отъ Кизи до селенія Михайловскаго, свойство мѣстностей и почвы почти одни и тѣ же; за этимъ селеніемъ и до самаго лимана начинаются тундры и безпрерывная тайга. Правда, и въ Кизи есть то и другое, но не вездѣ, и лѣто тамъ гораздо теплѣе и постояннѣе, вѣроятно отъ направленія хребтовъ. Въ Михайловскомъ есть церковь. Во всѣхъ этихъ селеніяхъ, начиная съ Хабаровки, поселены крестьяне. Воздѣлываніе огородовъ и приступъ къ разработкѣ полей въ Михайловскомъ удовлетворительны. Это селеніе, подобно Кизи, ведетъ дѣятельныя сношенія съ г. Николаевскомъ, снабжая послѣдній покуда одними овощами. Еще въ селеніи Тырѣ возможна кое-какая растительность. Тырь названъ по утесу, вблизи гиляцкаго селенія. Этотъ утесъ замѣчателенъ но своей отвѣсной выцотѣ, на которой находятся четыре камня съ полуизглаженною манчьжурскою надписью. Говорятъ, что памятники эти означали китайскую границу... Извѣстно, что далѣе Тыра маньчжуры не заходили. Амуръ у Тыра небезопасенъ. Вѣчная зыбь подъ утесомъ при небольшомъ вѣтрѣ превращается въ волненіе и грозитъ разбить неосторожное судно объ отвѣсныя скалы. Глубина фарватера противъ утеса доходитъ до семидесяти саженъ. Миновали мы и Тыръ, на другой день достигли Сабаха, небольшой гиляцкой деревни. Здѣсь, въ 1846 году, убитъ французскій миссіонеръ от. де-ла-Бруньеръ; я видѣлъ его медальйоны съ изображеніемъ парижской богоматери, окруженные китайскою надписью; они куплены у тамошнихъ гиляковъ. Прозимовавъ въ устьѣ Усури, от. де-ла-Бруньеръ одинъ приплылъ на лодкѣ въ маньчжурскомъ платьѣ, въ Сабахъ и на вопросъ: "Что за человѣкъ?" отвѣчалъ отчасти по-гольдски и по-маньчжурски гилякамъ, что: "Слуга божій". Между тѣмъ, гиляки предложили ему соболей, но онъ указалъ, на обувь, и ему со всей деревни натащили гиляцкихъ сапоговъ. Одну пару онъ купилъ, но хозяева остальныхъ требовали того же, и чтобы отдѣлаться, онъ сѣлъ въ лодку и поплылъ по водѣ; но вѣтеръ былъ сильный и лодку прибило къ вайтанскому утесу, на которомъ онъ, какъ бы предчувствуя кончину, совершилъ молитву, съ колѣнопреклоненіемъ, передъ раскрытымъ евангеліемъ. Молодые вайтанскіе гиляки, не слушая запрета стариковъ, сговорились его убить, подозрѣвая въ немъ чрезвычайнаго человѣка, который, не имѣя товару, далъ за обувь нѣсколько серебряныхъ монетъ. Они его преслѣдовали, завладѣли лодкой и пронзили бѣднаго ревнителя вѣры ножомъ, и его же собственнымъ топоромъ, взятымъ изъ лодки, добили, трупъ его свезли на островъ и заметали листьями. На другой годъ одинъ изъ неофитовъ-маньчжуръ изъ города СанСина пріѣзжалъ къ устью Амура его отъискивать и, узнавъ о его кончинѣ, молился на мѣстѣ убіенія и на острову, но трупа не нашелъ: его снесла весенняя вода. Первый кто напалъ на слѣды этого происшествія, былъ чиновникъ Орловъ: онъ купилъ у сабахскихъ гиляковъ крестикъ съ надписью: "Souvenir de la mission".
Но вотъ вдали показались клипера и купеческія суда, стоящіе на рѣкѣ противъ порта. Ближе къ намъ, будто выросшая изъ воды, опоясанная утреннимъ туманомъ, стояла константиновская батарея, за которою открывается какъ на ладони весь Николаевскъ. Кромѣ большой деревянной церкви и двухъ или трехъ объёмистыхъ домовъ, всѣ строенія состоятъ изъ небольшихъ домиковъ; но врядъ ли въ Сибири найдется другой городъ, имѣющій столько движенія и новыхъ элементовъ зарождающейся жизни. Кого не встрѣтишь тутъ -- американцы, нѣмцы, евреи, камчадалы, и вся сибирская разноязычность кишатъ здѣсь какъ въ муравейникѣ. Амуръ, эта главная артерія сибирскаго края съ одной стороны, и океанъ съ другой, несутъ жизнь и дѣятельность на эту точку; здѣсь совершается обмѣнъ идей дальняго Востока съ Западомъ. Портъ и присутствіе судовъ на рейдѣ придаютъ городу особенный оживленный характеръ. Но какъ-то неловко для русскаго глаза не встрѣтить ни единаго каменнаго дома въ городѣ... На то вѣдь и городъ!... Хоть какая нибудь каланча или присутственныя мѣста, хоть изъ небѣленаго кирпича; но и въ степномъ шатрѣ тайши {Тайша -- родоначальникъ у сибирскихъ инородцевъ.} можно найдти относительный просторъ и удобство. Упаси боже отъ того удобства, которое представляютъ намъ многоэтажные дома съ надписью подъ раззолоченнымъ орломъ, гласящей тако: "X... губернская почтовая контора". Это не домъ, а дворецъ, думаете вы, подходя къ широкой лѣстницѣ, и теряясь предъ ея величіемъ; но успокойтесь, вамъ не придется взбираться по ея заманчивымъ ступенькамъ: боковая, подобно предъидущей, надпись завела васъ подъ лѣстницу, отворяется дверь и предъ вами открывается темная анфилада грязныхъ комнатъ, а народу-то, народу!... какъ каша!... негдѣ прислониться, того и гляди отшибутъ локти... все суетится и ломится къ конторкамъ. И какая живописная разнообразность!... Вотъ, посмотрите на эту группу: нѣсколько конвертовъ съ протянутыми руками повисли надъ головой лысаго экспедитора, повидимому необращающаго на эти отчаянныя усилія никакого вниманія. "Ахъ батюшки!... отцы родные!... Не дайте согрѣшить", пищитъ, задыхаясь въ толпѣ, дородная купчиха, въ лисьей душегрейкѣ: "совсѣмъ чуть не стерли... и души-то негдѣ здѣсь отвести", уныло озираясь на "удобства", шепчетъ она, подъ вашимъ ухомъ. Въ это время отхлынувшая толпа потащила концы вашего плаща и вы чуть не задохлись на собственныхъ крючкахъ. Подъ мышкой у васъ кипа корреспонденцій; вы жмете ее къ сердцу, какъ возлюбленное чадо, съ ужасомъ взирая на приливъ и отливъ, какъ волны, бушующаго народа. Къ довершенію ужаса, часовая стрѣлка передвинулась на половину двѣнадцатаго и вы отчаиваетесь успѣть отправить ваши бумаги, но стрѣлка не ждетъ... двигается. Скрѣпя сердце и сжавъ кулаки, однимъ геркулесовскимъ натискомъ, разбиваете вы волны и устремляетесь къ конторкѣ, сунувъ чуть не подъ самый носъ экспедитора пакетъ уважительной толщины. Кто-то беретъ вашу драгоцѣнность и голосъ изъ-за конторки едва говоритъ: "одинъ рубль три копейки"... Поспѣшно вы кладете рубль и двугривенный... "семнадцать копѣекъ сдачи" гласитъ тотъ же голосъ, и мѣдная кучка двигается къ вамъ, но въ эту минуту кто-то отдавилъ вамъ ногу... вы посторонились и упустили свое мѣсто; прощай и сдача -- теперь не до нея. Первая часть испытанія окончилась, начинается вторая: вамъ нужна квитанція, за которую вы уже отдали три копейки. Обливаясь потомъ и едва переводя духъ, вырываетесь вы наконецъ въ сѣни... слава-богу! Съ наслажденіемъ вы чувствуете, какъ свѣжій воздухъ защекоталъ вамъ ноздри. Прежняя лѣстница теперь кажется вамъ еще грандіознѣе. "Въ какую райскую обитель ведетъ эта трехэтажная лѣстница?" спрашиваете вы перваго попавшаго вамъ сторожа. "Въ квартиру его высокородія г. губернскаго почтмейстера, или въ квартиру почт-содержателя или въ почтовую гостиницу", отвѣтятъ вамъ. Пожимая плечами, выйдете вы на улицу и, отойдя шаговъ двадцать, еще разъ оглянетесь въ недоумѣніи. Ярко горятъ позлащенныя когти двуглаваго орла, какъ бы стерегущаго заманчивую надпись... гордо возносится крыша оставляемаго дома, чуть не до облаковъ... "Ваше благородіе, куда прикажете держать?" и воздушные замки съ орлами и удобствами исчезли... я у Николаевской пристани, у пристани послѣдняго русскаго города!...
Статья вторая.
III.
Зима въ Николаевскѣ.
Мы говорили, сколько элементовъ новой, зараждающейся жизни вмѣщаетъ въ себѣ Николаевскъ, но не какъ городъ, а какъ точка соединенія великой сибирской водной системы съ океаномъ. Напротивъ, какъ портъ и какъ городъ, онъ самъ но себѣ существовать не можетъ: какъ портъ, вопервыхъ потому, что лиманъ и устье рѣки мелки для большихъ судовъ, а по измѣнчивости фарватера опасны и для малыхъ; во вторыхъ потому, что жестокая восьмимѣсячная зима держитъ безполезно суда во льдахъ, оставляя для навигаціи какихъ нибудь четыре мѣсяца. Что портъ перенесется въ одну изъ нашихъ южныхъ океанскихъ гаваней -- въ томъ нѣтъ никакого сомнѣнія, и чѣмъ скорѣе это сбудется, тѣмъ будетъ лучше для эскадры и для края. Гавани св. Ольги по сосѣдству ея съ верховьемъ Усури, одного изъ главныхъ южныхъ амурскихъ притоковъ, и по превосходству во всѣхъ отношеніяхъ ея великолѣпной бухты, кажется, предстоитъ честь сдѣлаться главнымъ портовымъ пунктомъ. Шоссе, или, что еще лучше, желѣзная дорога, на какихъ нибудь 300 верстъ, свяжетъ всю амурскую систему водъ съ океаномъ на этомъ превосходномъ пунктѣ. Строевой и корабельный лѣсъ можетъ на транспортныхъ судахъ приходить въ новый портъ чрезъ устье Амура -- извѣстно; что лѣсъ есть легкій грузъ. А Усури, съ своими берегами и окрестностями, представляетъ всѣ условія богатѣйшей страны. Между тѣмъ близкое сосѣдство съ Япопіею, Китаемъ и Америкою служитъ вѣрнымъ ручательствомъ за будущее процвѣтаніе порта. Но обратимся къ Николаевску и посмотримъ, можетъ ли онъ существовать какъ городъ. По неимѣнію пастбищъ и сѣнокосовъ близь города, горожане, за ничтожнымъ исключеніемъ, лишены возможности держать коровъ; не говоря уже о скотоводствѣ, нѣтъ ни у кого порядочнаго огорода, по неспособности почвы и суровости климата; нельзя разводить птицу по обилію собакъ въ городѣ, безъ которыхъ, впрочемъ, нельзя ничего достать зимой: снѣга такъ глубоки, а пурги часты, что только однѣ собаки могутъ выносить эту печальную особенность края. А потому въ Николаевскѣ до сихъ поръ не существуетъ рынка; за фунтъ крупъ надо заплатить 10 к., за свѣчку -- 10, за яйцо -- 10; впрочемъ, послѣднее доходило и до полтины къ красному дню. Кругомъ города непроходимая хвойная тайга. При такихъ условіяхъ можетъ ли существовать этотъ послѣдній городъ сибирскаго материка?
Припасы продовольствія, собираемые системою искусственнаго пониженія цѣнъ въ Забайкальѣ, по бѣдности транспортныхъ средствъ, приходятъ въ Николаевскъ далеко не въ надлежащемъ количествѣ. Сначала имѣется въ виду пополнить годовымъ запасомъ суда эскадры; оттого въ городѣ и окрестностяхъ перемежающіяся голодовки. При всемъ этомъ не надо забывать, что николаевскій округъ есть единственный непроизводительный, самъ по себѣ, на всемъ Амурѣ. Несмотря на такія печальныя условія, доставшіяся въ удѣлъ Николаевску, живымъ, неподдѣльнымъ ключомъ кипитъ здѣсь жизнь, небывалая въ Сибири! Мало перебросить это живое населеніе на берега великолѣпной южной бухты: надо дать прочныя права зараждающемуся городу; безправность городской корпораціи не только мертвитъ, по и убиваетъ торговлю.
Но скоро ли мы доживемъ до новой Одессы, на тѣхъ берегахъ, гдѣ болѣе всего можемъ имѣть значенія?.. Возьмемъ въ паралель Гонконгъ; англичане не любятъ присоединять пустыню къ пустыни; заняли голую скалу и въ нѣсколько лѣтъ превратили ее въ великолѣпный городъ. Но для страны, гдѣ "царствуютъ деньги", нѣтъ невозможнаго!... Впрочемъ, и съ маленькимъ капиталомъ, путемъ безгрѣшной распорядительности и свойственнымъ намъ терпѣніемъ, мы можемъ добиться не менѣе блистательныхъ результатовъ; тѣмъ болѣе при нынѣшнемъ просвѣщенномъ стремленіи нашего правительства, мы могли бы вполнѣ на это разсчитывать.
Въ послѣднее время, открытіе школъ по всему сибирскому континенту, новыя благодѣтельныя учрежденія, какъ-то: продажа въ частную собственность земель и угодій, отдача въ арендное содержаніе казенныхъ заводовъ, сибирскій телеграфъ, а, главное, зарождающаяся гласность уже есть видимое пріобрѣтеніе края. И такъ мы съ убѣжденіемъ можемъ сказать, что прогресъ коснулся и Сибири.
Но обратимся къ Николаевску. Приходъ иностранныхъ судовъ, обновленіе магазиновъ, движеніе на пристани и сплавъ товаровъ вовнутрь страны и Забайкалье, приходъ транспортовъ съ казеннымъ грузомъ по Амуру, отправленіе клиперовъ по портами, Восточнаго Океана, обратный приходъ ихъ, японскія и китайскія бездѣлушки и новости, прогулки по отдаленной тайгѣ, купанье, приходъ почты изъ Россіи, вѣсти изъ отечества, трактиръ, тутъ же и каф е и, наконецъ, клубъ съ библіотекой и танцовальными вечерами -- вотъ весь реэстръ лѣтнихъ развлеченій въ Николаевскѣ. По утрамъ весь чиновный людъ занятъ служебными обязанностями; купцы, конторщики, сидятъ за своими толстыми книгами, лавочники -- за стойками. "Командиръ-то нашъ плѣшивый, выдаетъ приказъ фальшивый, ура!... ура!... ура!..." слышится повременамъ изъ порта, гдѣ идутъ безпрерывныя работы.