Гиляки до того оказываютъ сочувствіе къ этому торговому движенію, что и самое дѣло принятія христіанства обратили въ спекуляцію: "Рубашка надо, крестъ надо... креститься буду", говоритъ гилякъ, прійдя къ священнику. Окрестить недолго... дадутъ ему и имя, и крестикъ серебряный, и рубашку дабовую, тѣмъ дѣло и кончится, а онъ отправится къ другому за тѣмъ же и съ тою же фразою.
Но путеводная звѣзда моя еще не остановилась: мнѣ суждено было отправиться далѣе, на Чныррахъ, гдѣ я пробылъ нѣкоторое время, въ обществѣ своихъ солдатъ. На чныррахскомъ мысѣ, отстоящемъ отъ Николаевска въ 9-ти верстахъ къ лиману, стоитъ батарея. На этомъ мѣстѣ теперь приступили къ возведенію настоящихъ укрѣпленій. Такъ-какъ я не принадлежалъ къ числу посвященныхъ, то-есть спеціалистовъ, то дѣла мнѣ было немного, тѣмъ болѣе что все хозяйство наше было въ Амурѣ... тамъ плавали въ изобиліи вкусная кита-рыба, калуги, осетры, дельфины, на послѣднихъ мы только любовались. Я назвалъ этотъ счастливый мысъ -- мысомъ Доброй Надежды; къ этому былъ особый поводъ, который я сейчасъ и передамъ.
Разъ -- а это случалось нерѣдко -- мнѣ довелось позднимъ осеннимъ вечеромъ возвращаться изъ города на свой мысъ. Сильный верховой вѣтеръ дулъ порывами; у городской пристани не видать было ничего особеннаго... тутъ затишье, по когда моя лодка стала подходить къ фарватеру, тогда только я увидалъ, что тамъ дѣлается.
-- Послушай, Казаковъ! берешься ты меня доставить? спросилъ я своего лоцмана; Казаковъ былъ исправный унтер-офицеръ.
-- Берусь, ваше благородіе; не по такимъ плавали, бодро отвѣчалъ онъ.
Я успокоился, но ненадолго; лодку стало перебрасывать съ волны на волну, какъ "вѣтку", воспѣтую въ старинномъ романсѣ. Съ нами еще было трое солдатъ; двое принялись откачивать воду, а третій едва управлялся съ парусомъ. Когда мы коснулись фарватера, меня раза два обдавало съ ногъ до головы волною... я принялся тоже за отливаніе воды. Въ это время я только замѣтилъ, и то изъ разговора солдатъ, что Казаковъ "выпимши". "Пьяному и море по колѣна", подумалъ я: "съ какой стати я-то записался къ нему въ товарищи!" Но дѣлать было нечего; пристать было ужь некуда, одна надежда оста валась на нашъ мысъ, и она насъ не обманула. Послѣ всѣхъ испытаній, мы все-таки, около полуночи, вышли на свой беретъ.
Къ этому же времени относится и поѣздка моя на лиманъ. Заѣхали ко мнѣ гости изъ Николаевска, докторъ Т. и аудиторъ В., командированные на лиманъ для производства слѣдствія по какому-то "тѣлу". Пароходикъ ихъ, въ 4 или 5 силъ, остановился у берега, а сами они зашли ко мнѣ. За завтракомъ, они предложили мнѣ прокатиться на лиманъ. "Если не къ вечеру, то къ завтрашнему дню, мы непремѣнно вернемся домой", объявили они мнѣ. Я принялъ предложеніе и, попросивъ помощника своего, офицера, въ мое отсутствіе посмотрѣть за командой, усѣлся вмѣстѣ съ ними на пароходикъ. Туда мы плыли какъ нельзя лучше; погода стояла ровная, даже полуденное солнце два или три раза озарило пожелтѣвшую тайгу. Къ четыремъ часамъ пополудни, мы прибыли на мѣсто, сдѣлавъ въ этотъ переходъ болѣе сорока верстъ. У мыса Пронги мы вышли на берегъ, на которомъ была раскинута гиляцкая деревушка. Осеннее солнце скрылось за тучами, день становился все пасмурнѣе, поднялся и вѣтеръ. Покуда мы ходили по юртамъ и отбирали свѣдѣнія, вѣтеръ скрѣпчалъ, поднялось волненіе, а у мыса Пронги, и безъ того, такая же вѣчная зыбь, какъ у Тыра. Къ ночи разыгралась настоящая буря. Два раза мы принимались отъ скуки за чай... съ нами оказалась бутылка коньяку, мы положили употреблять его только съ чаемъ, разсчитывая на всякій случай... Тутъ же мы обратили вниманіе на свою провизію, но, увы! кромѣ небольшаго остатка отъ окорока ветчины и куска сыру, съ нами ничего не было. Съ сигарами стали обращаться бережнѣе. Наступила ночь. Пять разъ я укладывался и пробовалъ заснуть... Не тутъ-то было! меня подбрасывало какъ на качеляхъ, и я провелъ ночь въ мучительной безсонницѣ, еще хуже той, когда мнѣ въ первый разъ пришлось познакомиться съ барабинскими комарами. Я воспользовался первымъ лучомъ свѣта, чтобы выбраться на берегъ. Утро было холодное, вѣтеръ продувалъ насквозь; я вошелъ въ первую гиляцкую юрту. На берегу два гиляка распластывали только что пойманнаго тюленя, отливая при этомъ съ особенною бережливостію его кровь. Юрта была пуста, только одна старуха возилась въ углу съ своею рухлядью. Я усѣлся на парѣ противъ непотухающаго очага; дымъ проходилъ въ верхнее отверстіе, а потому не сильно безпокоилъ. Черезъ минуту, вошла молодая гилячка съ порядочнымъ кускомъ сырой тюленины; тотчасъ же она принялась рубить изъ него фаршъ, поминутно обсасывая свои окровавленные пальцы.
Пришли и товарищи мои и усѣлись съ своими сигарами также возлѣ очага; мы кое-какъ напились чаю съ матросскими сухарями. Наконецъ юрта стала наполняться гиляками. Чинно усаживались они на парахъ, противъ очага, и хранили молчаніе, не выпуская изъ зубовъ ганзы. Когда тюленій фаршъ былъ мелко изрубленъ, гилячка дослала съ полки берестянку съ искрошеннымъ дикимъ чеснокомъ, который приходитъ къ нимъ изъ Маньчжуріи, и посыпала имъ свою стряпню; при этомъ она не упустила случая въ послѣдній разъ пососать пальцы обѣихъ своихъ рукъ, поглядывая съ самодовольствіемъ на голодную публику. Положивъ фаршъ на деревянную тарелку и воткнувъ въ него двѣ насочки (извѣстный китайскій приборъ), она сунула блюдо на колѣни своему мужу, парню лѣтъ тридцати... Проворно заходили палочки отъ рта къ тарелкѣ и обратно. Смотря на эту операцію, я невольно находилъ въ ней большое сходство съ дѣйствіемъ журавлинаго клюва, вытаскивающаго изъ болота лягушекъ. Мы были голодны, но отважиться на этотъ слишкомъ ужь натуральный бифстексъ не рѣшились и потому, когда дошла до насъ очередь и тарелка, обойдя кругъ, очутилась въ моихъ рукахъ, я передалъ ее, минуя своихъ товарищей, стряпухѣ, которая съ жадностію напала на остатки своего произведенія...
Задымились снова ганзы и начался гиляцкій "far niente", но, на этотъ разъ, недолго продолжалось молчаніе: начался отрывистый разговоръ. Бабы усѣлись за работу, сшивая куски синей дабы (бумажной ткани). Ихъ баба не можетъ сидѣть безъ работы. Жена у нихъ болѣе, чѣмъ покорна своему мужу: она принадлежитъ ему какъ вещь. По взносѣ части калыма, всегда заключающагося въ нартѣ собакъ, копьѣ и лукѣ, женихъ беретъ иногда невѣсту еще въ пеленкахъ, младенцемъ, къ себѣ на воспитаніе, и потомъ дѣлаетъ своею женою. Будущая жена безсознательно привыкаетъ съ малолѣтства ко всѣмъ слабостямъ и привычкамъ своего будущаго мужа.
Въ переднемъ углу на парѣ, въ полустоячемъ и полусидячемъ положеніи, какъ бы пригвожденный къ стульцу съ высокой рѣзною спинкой, привѣшанною за потолокъ, покачивался младенецъ, глотая свои слюни; онъ весь былъ зашитъ въ тюленьи шкуры, глазки его блистали радостью и, казалось, онъ одинъ, изъ цѣлой компаніи, былъ доволенъ своимъ положеніемъ. На головѣ его была надѣта соболья шапка. Смотря на него, я вспомнилъ лубошнаго: "Соломонъ въ своей славѣ". Это неестественное положеніе ребёнка, я полагаю, есть одна изъ главныхъ причинъ малорослости и одутловатости этого племени.