За гиляками, которые отправились къ своему тюленю, вышли и мы на чистый воздухъ. Вѣтеръ за утесомъ дѣйствовалъ не такъ сильно, но стужа была ощутительна. Съ подошвы горы былъ ясно видѣнъ сахалинскій берегъ, чернѣвшійся на синевѣ горизонта. Страшные буруны бились о пронгскій утесъ, производя глухой шумъ, какъ бы отъ мельничнаго колеса; съ нетерпѣніемъ, ожидая окончанія непогоды, мы были скучны, а что всего важнѣе -- голодны. Гиляки этой деревни бѣдны: у нихъ въ это время не было и золотника рыбы, которую въ бурю ловить нельзя. У насъ изъ запаса нашей провизіи оставалось немного сухарей, да и тѣ были матросскіе. Двое сутокъ мы бродили безъ цѣли по негостепріимному берегу мыса Пронги, и я не разъ вздыхалъ о своемъ мысѣ Доброй Надежды. Наконецъ, къ вечеру вѣтеръ немного стихъ и мы, когда взошелъ мѣсяцъ, пошли на авось.

Открытая палуба нашей паровой скорлупы угрожала немалою опасностью быть залитой волной; но путешествіе миновалось безъ особенныхъ приключеній. Съ тѣхъ поръ я отказался отъ удовольствія кататься по лиману, вполнѣ согласившись съ старою пословицею: "дальше отъ моря -- меньше горя".

Въ Николаевскѣ уцѣлѣло небольшое число петропавловскихъ выходцевъ; до сихъ поръ они не могутъ забыть стараго порта. И зима-то у нихъ на родинѣ была не такая суровая, и собаки-то ихъ были далеко не такія, на которыхъ приходится имъ разъѣзжать теперь по Амуру... А горы-то ихъ какъ горѣли по ночамъ?... Двѣ сопки видны были изъ Петропавловска!... Тутъ глаза разсказчика, припоминающаго родныя сопки, воспламенялись и восторженная рѣчь прерывалась вздохами...

-- Овощь у насъ, говорила мнѣ тоскливымъ голосомъ камчадалка (тутъ всѣхъ камчатскихъ уроженцевъ называютъ, какъ бы въ насмѣшку, камчадалами, несмотря на то, что они такіе же русскіе, только обиліе шипящихъ звуковъ въ ихъ рѣчи напоминаетъ о ихъ происхожденіи) овощь у насъ родитша вшакая, въ яицахъ такого недоштатка, какъ здѣшь, у нашъ не бывало. Еще ребёнкомъ, бывало, залѣзешь на шкалу и въ какой нибудь трещинѣ набредешь на цѣлую гору утиныхъ яицъ.

-- Какъ же безъ соли-то вы обходились? перебилъ я разсказчицу.

-- Ежели ешть шоль -- такъ хорошо, а не шлучитшя, такъ обходилишь по привычкѣ и безъ ней.

Обращаясь къ камчатскимъ изгнанникамъ, вздыхающимъ о потерянной родинѣ, какъ о потерянномъ Іерусалимѣ сыны Израиля, нельзя не подивиться силѣ сочувствія къ родинѣ. Изгнаннику Кавказа приходится горевать въ снѣжныхъ пустыняхъ Сибири по цвѣтущимъ долинамъ -- и это неудивительно; но вздыхать по милой Камчаткѣ, съ понятіемъ о которой у насъ привыкли соединять всѣ ужасы сѣверныхъ пустынь, заставляетъ призадуматься надъ тайнами человѣческой природы. "Слишала я много хорошаго о твоей сторонѣ, говорила русскому тунгузска, въ своей снѣжной берлогѣ: -- у васъ домы изъ камня, какъ горы велики... и зимъ не бываетъ; я бы туда пошла, да своей стороны жаль..."

По разсказамъ служившихъ въ Камчаткѣ и пріѣзжающихъ оттуда, зима въ Петропавловскѣ рѣдко доходитъ до 20-ти градусовъ, когда въ Николаевскѣ въ настоящую зиму морозы доходили едва-ли не до замерзанія ртути. И это понятно, если вспомнить, что устье Амура лежитъ сѣвернѣе камчатской оконечности. У береговъ полуострова водятся сельди, но нечѣмъ солить; старый же способъ солить рыбу золой употребляется тамъ только по необходимости. Въ рѣчкахъ такъ много рыбы, что медвѣди ловятъ ее пригоршнями. Въ Камчаткѣ всегда недостаетъ двухъ вещей: хлѣба и соли; отъ перваго жители отвыкли, а безъ соли и рыбу солить нельзя. Камчадалы бѣдны; все состояніе хозяина заключается въ хухлянкѣ {Зимняя одежда изъ пыжиковъ (оленьихъ выпоротковъ), имѣющая форму мѣшка съ рукавами и отверстіемъ для головы, къ которому съ задней стороны пришитъ откидной колпакъ, накидываемый на шапку, а съ передней -- язычокъ, который, дѣйствіемъ противнаго вѣтра, поминутно прикрываетъ лицо. Хухлянка всегда бываетъ двойная: исподняя, мѣхомъ внутрь, а внѣшняя -- мѣхомъ наружу. Къ ней принадлежатъ еще оленьи торбасы (теплые сапоги выше колѣнъ). Хорошая хухлянка, имѣющая легкость обыкновеннаго ватнаго пальто, и торбасы защищаютъ, какъ нельзя лучше, отъ всякаго мороза и вѣтра и не мѣшаютъ ходить.} и нартѣ собакъ; а часто въ рабочую пору (добываніе пушнины) приходится потратить бѣдняку все это время на безвозмездный переѣздъ, по казенной надобности, станціи; а камчатскія станціи простираются иногда на 500 верстъ. И все это время бѣдный каюръ долженъ питаться однимъ кормомъ съ собаками -- юкалой. Одни только жители Петропавловска избавлены отъ этой гоньбы.

Иностранные купцы, пріѣзжающіе на полуостровъ за пушниной, происками нерѣдко достигаютъ до самыхъ инородческихъ стойбищъ, и тамъ почти задаромъ вымѣниваютъ драгоцѣнную пушнину, навязывая свой коньякъ. Изъ статистическихъ отчетовъ петропавловскаго городничаго за 1858 видно, что продано и выпито въ теченіе года крѣпкихъ напитковъ въ городѣ Петропавловскѣ на 2,700 руб. сер., тогда-какъ всѣхъ жителей въ городѣ съ командами только до 400 человѣкъ.

Прежде, еще во времена Беринга, были въ Камчаткѣ соляныя варницы и соль добывалась изъ морской воды; но уже давно это полезное учрежденіе покинуто, вѣроятно отъ недостатка рабочихъ; остались одни только названія этихъ мѣстъ.