Но всему есть конецъ!... Миновалась и наша печальная зима. 7-го мая 1860 года, въ 11-ть часовъ ночи, съ громомъ и молніею, прошелъ Амуръ въ Николаевскѣ. Напоромъ воды сверху, ледъ затопило и къ утру ясное солнце освѣтило синюю поверхность живой рѣки. На лицахъ всѣхъ и каждаго сіяла радость... Одни ждали съ нетерпѣніемъ выхода въ море, другіе -- выѣзда на родину, бѣдный классъ населенія -- свѣжую рыбу; а потому никакой праздникъ не сравнится съ этимъ днемъ въ Николаевскѣ.
Со вскрытіемъ льда, гиляки, въ большихъ лодкахъ, отправились съ соболями, выдрами, лисицами, хрящемъ калужьимъ (хрящъ этой рыбы сушится и по высокой цѣнѣ продается китайцамъ, употребляющимъ его въ пищу), въ китайскій городъ Сян-синъ на Сунгари, мѣнять свой товаръ на ханчинъ, табакъ и буду. Но на этотъ разъ, какъ мы послѣ узнали, китайцы въ свой городъ ихъ не впустили, вѣроятно съ цѣлью уклониться отъ непосредственнаго сношенія съ племенемъ, вполнѣ подчинившимся русскому вліянію. Въ эту же весну маньчжуры, но распоряженію своего начальства, перегнали многихъ гольдовъ на свой берегъ, а бераровъ и солоновъ (количество ихъ очень незначительно) совсѣмъ угнали въ Айгунь, и юрты ихъ пожгли.
Наконецъ насталъ и мой день. Пароходъ, назначенный къ отплытію вверхъ по Амуру, сталъ разводить пары... Я не заставилъ себя долго ждать и перебрался съ своимъ скарбомъ въ общую каюту, которая, мало-по-малу, наполнилась пасажирами; одни плыли до Благовѣщенска, другіе до Забайкалья; что же касается до меня, то я положительнымъ образомъ направился къ Москвѣ.
IV.
19-го августа 1860 года, въ часъ пополудни, пароходъ нашъ отвалилъ отъ николаевской пристани. Погода стояла прекрасная, хотя николаевское лѣто уже миновалось. Сквозь вѣчную зелень хвойныхъ лѣсовъ проглядывали желтыя верхушки растрепанныхъ березъ.
Каждый взмахъ колеса приближалъ насъ къ родинѣ; мы были въ веселомъ настроеніи. Окрестности Николаевска теперь потеряли для меня свою грустную обстановку, и я долго любовался съ палубы уходящими хребтами. Между тѣмъ на палубѣ подъ брезентомъ публика усѣлась за общимъ столомъ, упиваясь чаемъ и мѣшая были съ небылицами. Между нами было два или три купца, которые не измѣняли обычаю и пили чай съ "музыкой" (въ прикуску), но это не мѣшало ихъ, словоохотливости.
Тутъ, съ позволенія читателя, я остановлю вниманіе его на "брезентѣ", на этой повидимому пустой вещи.
Что можетъ быть проще этого холстиннаго намёта, защищающаго палубную публику отъ палящихъ лучей солнца и отъ дождя, и не представляетъ ли онъ, при всей своей малоцѣнности, необходимость первой важности?
Другое совершенно зрѣлище представилось мнѣ чрезъ девять мѣсяцевъ послѣ описываемаго дня на родной Волгѣ.
На открытой, незащищенной брезентомъ палубѣ, одного изъ безчисленныхъ компанейскихъ пароходовъ, задыхалась отъ жара и палящихъ лучей бѣдная палубная публика. Носовые платки, тряпки и даже грязныя портянки, снятыя съ потныхъ ногъ, составляли отчаянныя и вмѣстѣ съ тѣмъ послѣднія средства, къ которымъ поневолѣ прибѣгали бѣдняки, обреченные на эту пытку. Треснувшія губы, облупившіеся носы и полосатыя лица свидѣтельствовали о произвольныхъ мукахъ. Ночью пошелъ дождь и промочилъ всю публику до послѣдней нитки.