По берегамъ Усури водятся дикія пчелы, но пасѣкъ никто не разводитъ: еще некому. Въ рѣкѣ водятся черепахи, употребляемыя казаками въ пищу.
Всѣ усурійскія породы чернаго лѣса застилаютъ окрестности Хабаровки. Орѣщины здѣсь достигаютъ иногда 12-ти вершковъ въ отрубѣ; какого еще лѣса нужно желать?
Дѣвственный берегъ, за два года назадъ имѣвшій столько привлекательной тѣни, теперь обнаженъ; на мѣстѣ громадныхъ орѣшинъ, пробковаго дерева и дубняка, лѣпятся по берегу брусчатые домики Хабаровы. Кое гдѣ только между зданіями сохранились небольшія группы крупныхъ деревъ, спускающихся по крутой покатости берега. Чрезвычайно прозрачный и мягкій воздухъ вечера составлялъ пріятный контрастъ съ сырыми вечерами сѣвера. При другихъ условіяхъ я былъ бы не прочь провести остальную половину жизни въ этихъ мѣстахъ. Еслибы мнѣ предложили сравнить ихъ съ какимъ нибудь угломъ Россіи, я бы указалъ на южную часть Волыни, но только послѣдній край далеко не имѣетъ грандіозной обстановки этихъ великолѣпныхъ пустынь. И лѣса-то здѣсь не такіе, какъ у насъ: въ двухъ шагахъ ничего не видно, ползучія растенія переплетаютъ исполинскія деревья до самыхъ вершинъ. Колоссальные хребты, синѣющіеся на свѣтломъ горизонтѣ, и вѣчная рѣка, сверкающая на первомъ планѣ, дѣлаютъ это сравненіе весьма неполнымъ.
Барсы и тигры съ размноженіемъ народонаселенія стали рѣже показываться; впрочемъ, за полгода до этого, недалеко отъ Хабаровки, въ станицѣ Козакевичевой, на Усури, барсъ утащилъ дворную собаку, совсѣмъ съ цѣпью. Гольды принимаютъ барса и тигра за злаго духа, и потому въ хату, гдѣ есть ихъ шкура, не войдутъ; а завидя живаго -- падаютъ ницъ.
Маньчжурскіе нойоны не перестаютъ еще обирать этихъ бѣдныхъ дикарей. Лишь только пристанетъ маньчжурская лодка къ гольдскому селенію (на китайскомъ берегу), бѣдняки выходятъ на поклонъ къ нойону съ соболями. Не выходя изъ лодки, онъ поодиначкѣ принимаетъ соболей и, если какой ему не понравится, онъ выбрасываетъ его на берегъ и тогда въ обмѣнъ этого ему выдаютъ другой -- лучшій. Послѣ такой выгодной пріемки, нойонъ подчуетъ приносителей ханчиномъ изъ наперстка и надѣляетъ каждаго по горсти буды (пшена).
Въ послѣднее время высшее китайское начальство, желая удержать гольдовъ на своей сторонѣ, стало преслѣдовать подобный произволъ. Въ ста верстахъ выше Хабаровки, одинъ старикъ разсказывалъ мнѣ, что въ прошлую зиму старшій нойонъ въ Усури пріѣзжалъ въ одно гольдское селеніе повѣрять младшаго нойона и за хищеніе отпоролъ послѣдняго отъ шеи до пятокъ, разогрѣтыми на жаровнѣ тальниковыми прутьями, и полумертваго велѣлъ положить въ нарту и отвезть на Усури.
Гольды, глядя на никановъ (китайцевъ), занимаются по Усури огородничествомъ и даже кое-гдѣ сѣютъ буду (пшеницу).
"Еслибы у русскихъ была буда, мы бы всѣ приняли русское подданство; и маньчжуровъ намъ тогда ненадо", говорятъ гольды.
При этомъ они сложили на своемъ нарѣчіи пѣсню: "Маньчжурскій купецъ хорошъ, русскій хорошъ; маньчжурскій даетъ намъ за соболя буду, русскій -- серебро. Маньчжурскій нойонъ нехорошъ -- русскій хорошъ."
Въ 1859 году, когда еще большая часть усурійскихъ станицъ не существовала, зимой, по распоряженію хабаровскаго батальоннаго командира, были отправлены съ пакетомъ въ гавань св. Ольги (на Тихомъ Океанѣ) по Усури двое солдатъ; имъ выдали пистолеты, новые полушубки, и четыре рубля на дорогу.