Нашъ пароходъ тащилъ за собой огромный подчалокъ, на которомъ помѣщалось болѣе двухсотъ человѣкъ безсрочныхъ солдатъ, возвращавшихся на родину. Это обстоятельство не ускользнуло отъ подозрительной бдительности китайскихъ чиновниковъ. Когда удовлетворили первымъ вопросамъ полиціймейстера, командиръ парохода предложилъ ему, въ свою очередь, свой: "Нѣтъ ли извѣстій изъ Пекина о войнѣ съ англо-французами?" На это почтенный джангинъ отвѣчалъ, что еще не получали въ Айгунѣ никакихъ объ этомъ свѣдѣній и вдругъ, какъ бы вспомнивъ что-то интересное, обратился къ своему переводчику съ цѣлымъ потокомъ словъ.
-- Гдѣ Максумъ? заговорилъ переводчикъ.-- Амбаню нужно Максумъ, и тутъ онъ показалъ, что примѣрно пишетъ:-- Амбань проситъ Максумъ кушая, потомъ склонилъ голову на ладонь -- слѣдовательно ночевать и т. д.
Изъ фразъ и жестовъ всѣ ясно поняли, что айгуньскій амбань приглашаетъ извѣстнаго нашего литератора, г. Максимова, если онъ окажется на пароходѣ.
Но того, кого имъ было нужно, на пароходѣ не оказалось, и джангинъ убрался во-свояси.
Затѣмъ настала глубокая тишина, никому не позволено было съѣзжать на берегъ.
Казалось, чужеземный городъ хотѣлъ перещеголять насъ въ сдержанномъ своемъ дыханіи. Ни сторожевыхъ звуковъ, ни свиста, словомъ, никакого человѣческаго голоса не было слышно въ городѣ. Молча покоилась у костра береговая стража, молчалъ и нашъ пароходъ съ подчалкомъ.
Не стало охоты смотрѣть на эту безцвѣтную картину; я спустился въ каютъ-кампанію, гдѣ засталъ публику за общимъ столомъ въ ожиданіи ужина.
-- Охота вамъ смотрѣть на этихъ звѣрей -- прямые азіаты, и городъ-то ихъ не лучше нашей грязной деревни, обратился ко мнѣ купецъ, удерживая для меня мѣсто.
На слѣдующее утро, прежде чѣмъ мы успѣли протереть заспанные глаза, пароходъ нашъ остановился у благовѣщенской пристани.
Справившись кое-какъ съ своимъ туалетомъ, каждый пассажиръ засуетился около своего багажа; пароходъ дальше этого пункта не шелъ, слѣдовало дожидаться другихъ пароходовъ, менѣе сидящихъ въ водѣ.