-- Въ лихую годину, она дѣлила со мной бѣду; не добро же ее бросить теперь, говорилъ онъ, успокоившимся тономъ.-- Эту трубку, продолжалъ старикъ, потягивая изъ нея, и повидимому желая перемѣнить разговоръ: -- подарилъ мнѣ, при разставаньи, на память мой благодѣтель; она со мной и во гробъ пойдетъ.
-- Да развѣ ты, пане Антоній, собираешься помирать?
-- Пожить-то бы, отчего не пожить; да есть люди, которые ждутъ моей смерти. Былъ на дняхъ у меня приходскій священникъ; понравилась ему одна моя корова: "Отдай мнѣ, Антонъ, эту бурую корову, говоритъ:-- старуха тебя не переживетъ; старъ и ты; когда помрешь, моихъ рукъ не минуешь; кто мнѣ заплатитъ тогда за твои похороны?" Посмѣялся я только, да и велѣлъ загнать корову подальше.
Лошади мои были готовы. Пріемышъ съ работникомъ тоже впрягали иноходца въ крашеную таратайку; старикъ вызвался меня проводить до своего поля. На границѣ его владѣній мы съ нимъ дружески простились.
Не удивила меня исторія о бурой коровѣ: слышалъ я, еще прежде, какъ нѣсколько лѣтъ назадъ (благо, что не теперь), нѣкоторые священники якутскаго края прибѣгали къ такимъ мѣрамъ: помретъ богатый якутъ, поѣдетъ священникъ (полуякутъ, полурусскій) на зовъ его родныхъ; дорогой разспроситъ, что у покойника, было подрагоцѣннѣе. "Сѣрый жеребецъ, каряя кобыла, да лисья шуба, опушенная бобромъ", скажутъ ему. Ну, вотъ на могилѣ, при отпѣваніи, умышленно растягиваемомъ до безконечности, махнетъ рукой священникъ на толпу якутовъ и настанетъ тишина. Тогда припадетъ онъ къ свѣжей могилѣ и начнетъ будто бы разговаривать съ покойникомъ. Потомъ, воставши отъ бесѣды и обратившись къ якутамъ, скажетъ:
-- Знаете ли, что мнѣ говорилъ покойникъ?
-- Бильбяпинь -- не знаемъ.
-- Покойникъ говорилъ, что шибко тяжело ему въ могилѣ, а чтобъ я пуще за него молился, велѣлъ мнѣ отдать своего сѣраго жеребца.
-- Учугэ, учугэ -- хорошо, хорошо.
Помолившись еще немного, онъ припадаетъ еще разъ къ землѣ и повторитъ этотъ маневръ, пока не дойдетъ до лисьей шубы, опушенной бобромъ.